Так называемая художественная фотография началась с приукрашивания реальности, а затем стала допускать все более и более активную роль фотохудожника -- как субъекта, отражавшего мир. Первые фотоаппараты -- в силу технологий того времени, а не в силу сознательно применяемых философских принципов -- предполагали, что фотограф во время съемки накрывался черным покрывалом, т. е. не был виден тому, кого он фотографировал. Из-за низкой светочувствительности материалов приходилось к тому же делать очень большую выдержку. Если фотографируемый шевелился, изображение получалось размазанным, нерезким. (Самые первые фотографы даже фиксировали голову фотографируемого с помощью специальных тисков с винтовыми зажимами на стойке, чтобы он не шевелился во время вынужденно длительного экспонирования.) В силу всего этого первые фотографы действительно не могли -- или почти не могли -- оказывать субъективного воздействия на процесс съемки. Они могли только как-то расположить фотографируемого по своему вкусу и окружить его каким-то интерьером.
Совершенствование фототехники привело к тому, что фотограф перестал скрываться под покрывалом. Он стал видим снимаемому. Тот реагировал не только на его слова, но и на жесты, мимику, на весь его внешний вид. В результате стало ясно, что теперь снимает не фотоаппарат, а фотограф -- одни и те же люди даже в одном и том же интерьере и в одинаковой позе выходили у разных фотографов по-разному. Совершенствование камер, возможность уменьшать выдержку до малых долей секунды позволило не только не фиксировать снимаемого в какой-то неизменной позе, но и ловить отдельные моменты в динамике движения его лица, а если требуется -- и тела. Теперь все зависело исключительно от того, в какой миг фотограф нажмет на спуск. А он нажимал на спуск именно тогда, когда вид снимаемого человека соответствовал представлению фотографа о нем. У фотографов- мизантропов все выходили на снимках далеко не прекрасными -- их фотоснимки были, казалось, выполнены в жанре критического реализма. У философов-филан- тропов, наоборот, снимки представляли собой «лакировку действительности», выдавая его симпатию к снимаемым людям. К тому же эти последние выражали на своем лице ответную симпатию к фотографу, а потому «хорошо получались» у него на снимках.
И все же фотограф всегда снимал других, не имея возможности снять себя. Автоспуск в советские времена использовался редко. Фотограф, который им пользовался, вел себя неподобающе -- включив его и оставив фотоаппарат на штативе, он бегом направлялся к группе снимаемых и присоединялся к ней, утрачивая при этом возможность видеть снимаемое и контролировать композицию. Зрелище этих несолидных перемещений приводило остальных снимаемых в неадекватновеселое расположение духа, что опять-таки вредило документализму снимка. Но он не становился от этого и художественным, потому что фотохудожник сам становился изображаемым и переставал контролировать процесс творчества.
Подлинной революцией в процессе «фотографического» эмпиристского познания стало предельно облегченное современным научно-техническим прогрессом самофотографирование (в просторечии -- селфи).
С философской, «гносеологической» точки зрения селфи есть агрессивное утверждение крайнего субъективного идеализма, в котором воспринимающее «Я» полагает себя центром мира и предлагает всему в нем организоваться вокруг себя. (Если такой крайне субъективный идеализм довести до предела, он будет равносилен аутизму -- полному замыканию в себе вместе с сотворенным самим собой миром. Но при всеобщем распространении селфи в сетях этот «аутизм», выкладываемый на всеобщее обозрение, приходится признать нормализованным.)
Постоянная демонстрация своего селфи-доминирования в мире и требование одобрения его посредством «лайков» есть не только бессловесное выражение своей «воли к мощи». Это прежде всего ответ на тотальное эмпиристское усреднение и уравнивание Интернетом как Большим Братом. Это -- восстание против чужого видеоряда -- невесть кем «сфотографированного» мира, выдаваемого за объективную материю-как-она-есть. Это -- сопротивление толкованию навязанного мира посредством некоего безликого субъекта, который М. Хайдеггер именует «Das Man» и который персонифицирован агрессивными телеведущими, которые «больше, чем ведущие». Это также и неприятие вкрадчивых подсказок интернетагрегаторов, указывающих на тренд, в котором надо быть. Этого сегодня достаточно, чтобы интернет-пользователь считал себя уважаемым человеком, критично мыслящим, но в допустимых пределах, потому что творчество и самостоятельное мышление в обществе со сложным разделением труда остается невостребованным и даже считается вредоносным «человеческим фактором».
Вплоть до самых недавних пор -- приблизительно до конца Второй мировой войны -- в западном мире удавалось поддерживать убеждение в том, что интеллектуальная деятельность приносит больший успех в жизни, чем деятельность неинтеллектуальная («Люди, работающие сидя, зарабатывают больше, чем люди, работающие стоя»). «Просветители» доказывали, что любой человек должен быть образован, потому что образование -- это придание образа, а тот, кому не придан образ, -- просто безобразен. Из этого безобразного сырья только предстоит вылепить нечто нормальное -- в соответствии с «образовательными стандартами» и следуя «образовательным технологиям». Так и будет сформирована «норма». Если человека не удалось нормализовать, с ним должен работать психолог. Если психолог не достигнет нормализации, за дело следует приниматься психотерапевту; если и тот потерпит фиаско, наступает черед психиатра.
Это традиционный для эпохи Просвещения взгляд на человека. Ныне, как представляется, он на глазах претерпевает существенные изменения.
В эпоху развитого разделения труда от абсолютного большинства членов общества требуются вовсе не творческое мышление и не самостоятельная предпринимательская активность, а исполнение рутинных частичных операций. Нынешнему обществу не нужен титан мысли, который бы в черепе сотней губерний ворочал, людей носил до миллиардов полутора и взвешивал мир в течение ночи, чтобы утром революционно перевернуть его. Само наличие таких людей, по убеждению современных демократов, предрасполагает к тоталитаризму.
Наиболее эффективно рационализм удалось ограничить создателю прагматизма Чарльзу Сандерсу Пирсу (1839-1914), идеи которого до сих пор определяют требования к «инновационному эффективному преподаванию», превыше всего ставящему «навыки» и «умения».
Ч. С. Пирс хочет, чтобы человек не мыслил лишнего, поскольку жизнь в эпоху разделения труда требует от него однообразных операций. Тезис Р. Декарта «Мыслю, следовательно существую» есть, согласно Ч. С. Пирсу, выражение аномалии, извращения и отклонения от нормы. Так он выразил вековечное презрение американцев к высоким интеллектуалам как «ненормальным яйцеголовым». Его философия -- прагматизм -- была единственной, рожденной в Америке и признанной на уровне президента официальной американской философией. (В 1877 г. он был избран членом Американской академии наук и искусств.)
Кроме того, в прагматизме отразилось традиционное презрение «физиков» к «метафизикам» -- ведь Ч. С. Пирс закончил физический факультет Гарварда и даже потрудился в области геодезии. Именно он, ратовавший за практику в противовес излишнему теоретизированию, провел первые психологические опыты в США. Еще студентом старших курсах он изготовил простой компьютер -- и, конечно, задался вопросом, может ли «мыслящая машина» превзойти человека.
Чарльз Пирс умер в 1914 г., т. е. он был еще жив, когда происходил разговор Карла Ясперса и Карла Вильманса о нормальности как «легкой форме слабоумия». Но именно Пирс решил выразить это «легкое слабоумие» в философской форме прагматизма -- философии немыслящего практичного человека. Именно он объявил «немышление» нормой.
В пику Р. Декарту, который полагал, что мышление -- главный смысл существования человека и вершина его жизненных достижений, Ч. С. Пирс доказывал, что здоровый и успешный человек, без проблем зарабатывающий на жизнь, не только не мыслит постоянно, но и вообще прибегает к мышлению в самых крайних случаях -- только в моменты кризиса и жизненной неудачи. (Нечто подобное -- правда, в шутку -- утверждал и блистательный британский эмпирик Бернард Шоу: «Мало кто мыслит больше, чем два или раза в год; я стал всемирно известен благодаря тому, что мыслю раз или два раза в неделю».)
Мышление, согласно Ч. С. Пирсу, используется только в тех редких случаях, когда привычные, отработанные до автоматизма практические действия не приводят к привычному, успешному результату. Прагматисты поясняют действительное место мышления в жизни на примере действий человека с дверным замком. Чаще всего человек открывает и закрывает его, абсолютно не задумываясь (по этой же причине он не может вспомнить потом, запер ли он дверь). Он действует привычно-автоматически, «не включая» голову. (Именно такой образ действий нас сегодня призывают развивать прагматисты от педагогики, требуя делать упор на формирование «навыков» и «умений».)
Даже тогда, когда дверной замок вдруг не открывается, человек не начинает думать сразу. Он автоматически пускает в ход другие накопленные ранее привычки: давит на дверь, дергает ее, качает ключ в замке, приподнимает дверь, ухватившись за ручку и т. п. Действия эти выполняются настолько бездумно, что приноровившийся так открывать дверь человек даже не сможет на словах объяснить, что именно надо делать -- например, давая другому советы по телефону. У него нет слов, потому что нет мыслей для описания производимых действий.
И лишь тогда, когда накопленные на протяжении всей жизни привычки не сработали, человек садится у запертой двери и начинает мыслить. Ч. С. Пирс называет «уверенностью» то состояние, в котором привычки приводят к успеху, и «исследованием» -- то состояние, в котором они не срабатывают. Первое состояние комфортно, второе -- крайне неприятно. Так что нормальный человек думать не любит. Он хочет как можно быстрее избавиться от этой необходимости (ведь она всегда возникает в неприятной жизненной обстановке). Счастье как раз и состоит в том, что все отработанные действия приводят к успеху, «дело спорится».
Согласно прагматизму, нормальное мышление нацелено на то и только на то, чтобы как можно быстрее избавиться от дискомфорта и неудач, выработав новые, успешные приемы действий. Как только в результате исследования будет найдена новая форма успешного действия, всякое дальнейшее мышление следует прекратить. Надо закреплять новую квазиинстинктивную привычку, которая будет использоваться без раздумий до следующей неудачи. Вся разница между человеком и животным состоит только в том, что у животного один врожденный набор инстинктов на всю жизнь, а человек может менять свой набор «умений» и «навыков» регулярно -- достаточно начальству регулярно проводить его профессиональную переподготовку (возможно, ограничиваясь при этом даже молчаливым показом без словесных объяснений).
Ч. С. Пирс даже сформулировал на основе этих рассуждений свой «принцип Пирса»: полное понятие о вещи есть полное представление о практических последствиях, связанных с нею. Говоря проще, никакой вещи нет, если с ней никто ничего не делает. Никакой «вещи самой по себе» нет -- и, значит, нет никакого единственно истинного представления о ней. Вещь не есть нечто объективное -- она есть совокупность навыков, с ней связанных (Ч. С. Пирс именовал их практическими последствиями, связанными с данной вещью). К примеру, для конюха лошадь есть совокупность привычек кормить, чистить, прогуливать, для жокея лошадь -- это привычка скакать верхом, для торговца лошадьми -- привычка продавать и т. п. Для нормального, т. е. практичного, приспособленного к жизни, человека пустым и беспредметным является отвлеченное теоретизирование, поиски ответа на вопрос, что такое «лошадь вообще», «лошадь сама по себе, независимо от человека» и пр. Теоретизирование на такие отвлеченные темы есть проявление болезни, которая делает человека нежизнеспособным, поскольку теоретизирование отвлекает человека от деятельности, обеспечивающей его выживание.
В XIX в., когда жил Ч. С. Пирс, работник еще не был всецело придатком машины. Он еще сам искал нужные навыки -- в том числе при работе с машиной. Сегодня, когда техника стала сложнее и дороже, такой поиск работнику запрещен. Для этого устанавливается «защита от дурака», которая пресекает несанкционированные импровизации.
Современная философия «делового человека» -- прагматизм и позитивизм -- исключила, если употреблять кантовские понятия, не только метафизически-тео- логически-психологический разум, но и теоретизирующий естественнонаучный рассудок. Тем самым теория познания вернулась к Ф. Бэкону, который признавал представления о причине, следствии, порождении и т. п. остатками первобытного, антропоморфного мышления.
Именно от этих остатков и пытался очистить мышление позитивизм. Ему это удалось. Как отмечает П. Слотердайк, современные СМИ не знают слов «потому что», «следовательно» -- они знают только союз «и». «Экономический кризис в Греции», и «выборы в США», и «Евровидение 2017», и «погода» -- все это в новостной программе никак не связано между собой. А тот, кто пытается связать причинной связью отдельные данности опыта, сегодня объявляется отсталым сторонником антропоморфных теорий или «конспирологом», видящим за всем чей-то злой умысел, планы и козни.
Отказ от пустого теоретизирования -- от всеобщего превращения в интернет- энциклопедистов, свободно и безнаказанно рассуждающих обо всем, «с улыбкой говорящих истину царям», -- не означает, однако, требования довольствоваться собственным опытом и навыками, унаследованными с детства от родителей.