Однако даже в эпоху «умных» санкций их ход и возможные последствия все еще сложно прогнозировать, в связи с чем с другого конца проблемного поля звучат несколько иные голоса. О том, сохранится ли в будущем динамика использования санкций как инструмента внешней политики, рассуждает один из ведущих американских международников Д. Дрезнер. В похожем ключе высказывается и традиционно близкий к политическому истеблишменту страны Р. Хаас: «США должны демонстрировать сдержанность и уважение к другим, чтобы восстановить репутацию мягкого актора. Для этого придется отказаться от некоторых шагов, которые Америка практиковала во внешней политике в последние годы. Прежде всего, забыть об авантюрных вторжениях в другие страны и экономической политике как оружии, то есть чрезмерном использовании санкций и тарифов. Но самое главное -- пересмотреть рефлекторное противодействие многостороннему подходу» [Хаас, 2019]. И дело здесь, скорее, не в пессимизме отдельных экспертов, равно как и не в их идеалистических настроениях относительно будущего: вопрос заключается в потребности вписать инструментальное понимание санкций в более широкий общетеоретический контекст. Такая позиция менее распространена, однако заслуживает пристального внимания и вызывает закономерный вопрос: насколько теория международных отношений в ее современном виде, формируемая, прежде всего, двумя большими школами мысли См. разд. «Введение и предварительные замечания»., способна объяснить характер и природу текущего санкционного противостояния (задача минимум) и предсказать его будущее (задача максимум). Решать данную исследовательскую задачу представляется целесообразным за счет последовательного рассмотрения представленных выше ведущих школ международных исследований на предмет их конгруэнтности.
За чертой взаимозависимости
Наиболее уязвимой перед лицом сложившейся ситуации предстает парадигма либерализма В данной работе автор осознанно не разделяет «классические» и «нео-» парадигмы, используя общие названия «либерализм» и «реализм» без ущерба для качества аргументации. в ее как мягких, так и выраженных формах. Это можно объяснить тем, что лежащая в основе большинства построений либерализма установка, согласно которой мир является порождением баланса интересов, образующих состояние взаимозависимости (проще говоря, рационально постигаемый миропорядок, при котором потери от поражения в потенциальном конфликте значительно превышают выгоды от потенциального выигрыша [КеоИаие, Нуе, 1987]), больше не обладает достаточной объяснительной способностью. Уже в 2000 г., говоря о теории комплексной взаимозависимости,
К. Уолтц вполне обоснованно подчеркнул, что «это положение, при котором ни одна из сторон не может совершить какой-либо маневр, не ущемив других; как будто круги от маленького камня вызывают резонанс подобный шторму. И чем теснее взаимозависимость, тем более выраженные формы приобретает этот эффект, так что труднее реализовать национальные интересы, не принимая во внимание национальные интересы других сторон [и не угрожая им либо своими действиями, либо попытками контролировать действия оппонентов. -- Примеч. авт.]. <...> Таким образом, взаимозависимость может в той же степени провоцировать войны, в которой ей часто приписывают способность устанавливать мир» [Waltz, 2000].
Безусловно, замечания Уолтца не автономны, а, напротив, являются органическим продолжением полномасштабной критической линии, выстроенной как минимум по двум направлениям. С одной стороны, выгоду от сотрудничества имеет смысл рассматривать не в абсолютном, а в относительном выражении, сосредоточившись на вопросе распределения благ между участниками кооперации. В этом смысле для государства зачастую более принципиально добиться такой конфигурации, при которой оно не максимизирует собственные достижения, а минимизирует выгоду ключевых оппонентов [Gieco, 1988]. С другой -- приведенная выше схема в большей степени присуща либо биполярной системе, либо структуре со значительной асимметрией в ресурсах и возможностях акторов, в то время как полицентричность предполагает акцент на валовые показатели [Duncan, 1991]. Однако даже если не принимать во внимание отмеченную выше амбивалентную природу одной из ключевых конструкций школы либерализма, невозможно игнорировать тенденцию (или, по крайней мере, очевидные попытки) нивелировать последствия экономической кооперации, обеспечив максимально возможный уровень хозяйственной автономии (в том числе ее радикальное проявление -- намеренно культивируемую экономическую конкуренцию с соответствующим набором санкций как протекционистских инструментов). В этом смысле можно говорить о размывании основ взаимозависимости, когда осознание потенциального экономического ущерба в случае конфронтации уже не является решающим аргументом и предохранительным механизмом, а санкции становятся наглядным тому подтверждением.
В защиту объяснительных возможностей либерализма его сторонники могут возразить, что по своей сути представленная ситуация не является парадоксальной либо аномальной, поскольку она может быть описана -- по крайней мере, отчасти -- в категориях адаптированной к требованиям времени концепции кооперативной безопасности, когда санкции предстают в виде упреждающей либо непосредственной реакции объединенной коллективной волей и базовыми интересами группы государств на потенциально опасные или уже совершенные подрывные действия со стороны конкретного субъекта международных отношений. Однако пример с санкциями в отношении России нарушает целостность подобных построений, создавая ряд внутренних противоречий. Так, если трактовать кооперативную безопасность, опираясь на одного из «отцов-основателей», Р. Кеннеди, то следует признать, что, во-первых, фокус внимания исследователя смещен в сторону угроз, спровоцированных потенциальным распространением оружия массового поражения, террористических и экстремистских акций и внутригосударственных конфликтов (то есть сценарий неприемлемого поведения какого-либо из государств и, соответственно, адекватной реакции на подобное поведение проработан не столь детально) [Цыганков, 2000]. Во-вторых, важным условием для построения системы кооперативной безопасности является ее инклюзивный характер. Для Кеннеди это означает необходимость учесть интересы всех участников, что вызывает закономерный и по своей сути полемический, а значит, неразрешимый вопрос о том, насколько интересы России принимались во внимание в 2014 г., когда санкции вводились под предлогом ответа на ее неприемлемые действия на международной арене, а также были созданы предварительные условия для того, чтобы предотвратить и исключить подобный сценарий развития ситуации, заменив его менее конфронтационным.
Если же разделять иную точку зрения на сущность кооперативной безопасности, представленную Р. Коэном, согласно которой эта система представляет собой симбиоз коллективной безопасности и обороны, который в сочетании с «проецированием стабильности» [Коэн, 1999] заключает в себе и императивное начало, то в таком случае санкции стоит трактовать как инструмент «принуждения непокорных» Метафора заимствована у И.Н. Тимофеева. См.: [Тимофеев, 2019]., а это, по меткому замечанию П.А. Цыганкова, значит, что «трудно отделаться от впечатления, что речь идет о безопасности узкого круга избранных государств, причем ради сохранения (или продвижения?) общих интересов они не должны останавливаться перед применением силы по отношению к странам, не участвующим в данной системе» [Цыганков, 2000, с. 5]. Очевидно, что подобная постановка вопроса не вписывается в логику либеральной мысли, а эксклюзивный характер кооперативной безопасности, институционально закрепленный в виде присутствия на международной арене организаций со сверхполномочиями (для Коэна -- это НАТО) и как минимум несовпадающими интересами создает политико-правовую коллизию, в результате которой значительная часть санкций вводится без соответствующего решения Совета Безопасности ООН, что позволяет открыто ставить вопрос об их легитимности.
Вторая принципиальная для либерализма линия аргументации опирается на понятие международного режима, собирательно понимаемого, во-первых, как социальный институт, то есть устойчивую конфигурацию правил поведения, ролей и отношений; во-вторых, как конкретную специфическую регулируемую область международных отношений в противовес более широким и глобальным структурам [Levy et al., 1995]. Даже если не принимать во внимание критические замечания части научного сообщества относительно слабой теоретической проработанности проблематики отдельных режимов (в частности, контроля над вооружениями [Gallagher, 2012]), события показывают, что сегодня вполне уместно говорить если не о деградации, то, по крайней мере, об эрозии не просто конкретных элементов системы режимов, но -- что, вероятно, более важно -- самой идеи режима как универсального регулятора международной действительности и страховочного механизма в ситуации нарастания конфликтности. Изначальный оптимизм в отношении возможностей и перспектив режимов уступил место, скорее, сдержанной настороженности, возникшей не в последнюю очередь на фоне их кризиса, а также полноценного распространения санкционного противостояния на те сферы, которые традиционно воспринимались как системообразующие с точки зрения интересов международного сообщества. Если, скажем, сложности с инклюзивным нормативным регулированием охраны окружающей среды достаточно давно и прочно закрепились в повестке как чувствительные, но предсказуемые и в целом приемлемые здесь и сейчас, то сворачивание международного сотрудничества в области освоения космоса, а также противодействия терроризму и организованной преступности вызывает большую озабоченность экспертного сообщества. Подобное положение дел демонстрирует очертания пределов взаимозависимости и сотрудничества, за которыми лежит во многом неприглядное для сторонников либеральной парадигмы, но принципиально важное для изучения и понимания пространство односторонних действий по продвижению национальных интересов в духе шмиттовского политического, когда в полярности этики и экономики «конечно, обнаруживается удивительная систематичность и последовательность, и эта система, мнимо неполитическая и якобы даже антиполитическая, либо служит существующему разделению на группы друзей и врагов, либо же ведет к новому и потому неспособна избежать политического как своего неминуемого следствия» [Василик, 2000, с. 42--43].
Преждевременный реванш реализма
Завершая рассуждения об объяснительных возможностях либерализма мыслью о «реванше» политического в международном измерении, мы отмечаем вполне объяснимое желание в противовес рассмотреть парадигму, которая в своей природе заключает дихотомию друга и врага, то есть реализм. На первый взгляд, именно реализм адекватен текущему состоянию мирополитического взаимодействия; более того, создается впечатление, что описание санкционной проблематики ведется преимущественно в категориях политического реализма, в числе которых, прежде всего, национальный интерес и прагматизм. Если обратить внимание на риторику официальных российских и американских СМИ по вопросу антироссийских санкций, то ее «реалистская» окрашенность вряд ли вызовет сомнения.
«Администрация президента пока не ознакомилась с сутью предлагаемых Госдумой ответных мер против США, однако в Кремле уверены, что контрсанкции не причинят ущерба национальной экономике», -- заявил журналистам пресс-секретарь главы государства Д. Песков. <...> «О приоритете национальных интересов России при принятии таких решений неоднократно говорил президент В. Путин», -- подчеркнул Песков. «Интерес российских парламентариев к теме противодействия антироссийской санкционной политике объясним и понятен, -- отметил представитель Кремля: депутаты работают над минимизацией последствий введенных против России санкций и над ответными мерами» [Ведомости, 2018].
Прежде о том, что Москва оставляет за собой право ответить на санкции, принятые Вашингтоном в отношении российских предпринимателей и компаний, заявляли в российском МИДе. «Если власти США предпочитают рвать экономические и прочие связи с Россией, это их право, как мы оставляем за собой право на ответ», -- утверждали во внешнеполитическом ведомстве. «Медведев после этого поручил правительству проработать меры поддержки для попавших под санкции компаний. Экономические санкции хотя и являются инструментом политического влияния, бьют по обычным людям», -- подчеркивал премьер, уточняя, что именно поэтому меры господдержки будут направлены «не на компенсацию потерь владельцев компаний, а прежде всего на сохранение производств и рабочих мест» [РБК, 2018].
Текущие дебаты о санкциях в отношении России сосредоточены вокруг того, какие меры должны применяться и кто должен быть их объектом. Действительно ли мы наказываем тех, чье поведение мы хотим изменить? Достаточно ли проблем испытывают те, кто виновен в хаосе на Украине и в Крыму, в безрассудных покушениях на С. Скрипаля и других лиц, в необоснованных вмешательствах в выборы на Западе? Можем ли мы уязвить российские элиты настолько, чтобы это наконец заметил В. Путин? Предпринимаем ли мы достаточно усилий? [Тш§§, 2019]
Более того, уже упомянутый Э. Фишман, рассуждая вполне в духе реализма, предлагает США проводить своего рода «санкционные учения»: «Соединенным Штатам нужно готовиться к грядущим экономическим баталиям, реформируя свой санкци- онный аппарат. <...> В первую очередь нужно на постоянной основе наладить процесс проработки санкций на экстренный случай. Так же как военные прорабатывают детальные планы войн, которые когда-нибудь могут понадобиться, сотрудники Госдепартамента, Минфина и других ведомств должны создать и постоянно обновлять типовые планы быстрого введения санкций в случае необходимости. Чтобы отработать эти планы на практике и продемонстрировать готовность властей США их применить, нужно регулярно проводить что-то вроде военных учений с симуляцией кризисов, в разрешении которых санкции способны сыграть существенную роль» [Фишман, 2018].
Однако важно четко понимать, что уместные -- и даже, успешные -- с точки зрения так называемого адвокатирования политического курса (policy-advocacy) приемы, используемые в медийной и околомедийной риторике, зачастую оказываются несостоятельными в рамках академического дискурса в его узком понимании. В этой связи оценивать потенциал реализма необходимо, прежде всего, с теоретико-методологических позиций, сосредоточившись на его внутренних противоречиях.
Главная проблема реализма заключается в его трактовке движущих сил международных отношений. Даже если принять во внимание определенные расхождения в позициях авторов-реалистов (которые преимущественно касаются границ применения силы на международной арене [Elman, Jensen, 2014]), то парадигма носит государство- центричный характер, то есть исходит из той предпосылки, что именно государства продолжают оставаться субъектами международных отношений [Freyberg-Inan, 2009]. Однако если сопоставить этот центральный для реализма тезис с практикой введения и реализации ограничительных мер, то возникает очевидное противоречие: санкции вводятся государствами в отношении конкретных лиц и компаний, что не вписывается в логику государствоцентричных международных отношений, являясь отражением их более сложной структуры.
Опираясь на хрестоматию «Политика санкций: цели, стратегии, инструменты» [Тимофеев, Махмутов, 2018], подготовленную Российским советом по международным делам (РСМД) в рамках систематизации российского опыта изучения санкционной проблематики, а также на исследование «Влияние международных санкций на устойчивое развитие России» [Ananyev et al., 2018], можно составить таблицы, демонстрирующие субъектно-объектное измерение международных экономических санкций в отношении России.