Санкции в теории международных отношений: методологические противоречия и проблемы интерпретации
Б.И. Ананьев
Цель статьи -- анализ современного состояния двух ведущих школ теории международно-политической мысли (реализма и либерализма) на предмет их объяснительных возможностей в отношении санкционной проблематики, сложившейся в результате введения санкций против России в 2014 г. и последующих ответных мер. Следуя за выдающимся социологом и историком науки Р. Мертоном, автор отмечает важную роль теорий среднего уровня в изучении феноменов, лежащих на пересечении предметных полей экономики, юриспруденции и политической науки, к которым относятся международные санкции. Вместе с тем обозначается очевидно назревшая необходимость вписать санкции в более широкий теоретический контекст, что позволит внести вклад в переосмысление характера современного международного взаимодействия. Развивая этот тезис, автор последовательно рассматривает парадигмы либерализма и реализма и приходит к выводу о том, что санкционная проблематика попадает в серую зону их объяснительного потенциала. В итоге автор делает заключение, что для решения поставленной задачи академическое сообщество должно либо отказаться от идеи изучать санкции в категориях высокой абстракции и вернуться к их инструментальному пониманию, либо адаптировать объяснительные принципы международного реализма и либерализма (что, вероятно, существенно изменит их облик), либо пойти по третьему пути, предусматривающему создание иной онтологии международных отношений.
Ключевые слова: теория международных отношений; политическая теория; санкции; экономические санкции; теория среднего уровня; методология реализм санкция международный
Введение и предварительные замечания
Международно-политическая напряженность, спровоцированная событиями 2014 г., создала в научной и экспертной среде запрос на осмысление сложившейся обстановки, а также перспектив ее развития -- об антироссийских санкциях и ответных шагах активно говорят в СМИ и на профильных площадках. Вместе с тем, несмотря на очевидно «модный» характер темы, российская политическая наука еще не сформировала контуров, которые могут быть положены в основу школы или национальной исследовательской традиции. В свою очередь, создание школы предполагает обращение к фундаментальным основам дисциплины, то есть к базовым составляющим теории международных отношений в ее современном состоянии. Я полагаю, что потребность в таком шаге назрела и предпринимаю попытку рассмотреть санкции в контексте объяснительных возможностей больших школ мысли, которые не утрачивают своей значимости для большинства международников. Но прежде чем приступить непосредственно к рассмотрению заявленной темы, необходимо сделать несколько важных предварительных замечаний.
Во-первых, за исключением специально оговоренных в тексте случаев, под санкциями будут пониматься введенные ЕС, США и поддержавшими это решение государствами начиная с 17 марта 2014 г. в отношении ряда российских политиков и действующие по настоящий момент в виде расширенного пакета ограничительные меры, а также ответные действия российской стороны, собирательно названные контрсанкциями. Как известно, только в ХХ в. в качестве внешнеполитического инструмента санкции использовались более 170 раз [Elliott et al., 2009]; при этом большая часть из них приобрела статус рутинно-технической практики. Таким образом, санкционная проблематика является широкой и вполне укорененной в обозримом историческом прошлом, однако события 2014 г. создали на международной арене качественно новую ситуацию, которую необходимо осмыслить, инкорпорируя и не игнорируя ранее накопленные знания о санкционной проблематике.
Во-вторых, под методологическими аспектами в данной работе понимается как наиболее широкая концептуальная рамка исследовательского взгляда -- парадигма (которая без смысловых искажений употребляется в качестве синонима подхода, школы мысли и исследовательской традиции), так и совокупность исследовательских методик и инструментов, то есть методология в узком понимании данного термина.
В-третьих, рассматривая две крупные парадигмы теории международных отношений -- либерализм и реализм, я осознанно исключаю из предметного поля третью школу мысли -- конструктивизм. Прежде всего, данный факт объясняется тем, что, в отличие от либерализма и реализма, «спорность и незавершенность процесса формирования конструктивизма как направления исследований заметна уже при первом приближении» [Алексеева, 2014, с. 5]. Это означает, что полноценная предварительная концептуализация сместит фокус статьи в сторону от ее изначальной цели. Однако вместе с тем представляется, что такое исследование целесообразно провести в будущем в ходе дальнейшего научного поиска на данном направлении. Кроме того, по словам одного из выдающихся представителей конструктивизма А. Вендта, конструктивизм не обладает предсказывающей и объяснительной функциями [Wendt, 1992], что дополнительно осложняет прямое неадаптированное сравнение трех ведущих парадигм в рамках одной работы. Косвенно тот факт, что конструктивизм в его международном измерении сегодня переживает не самые простые времена, подтверждается эмпирическими наблюдениями за наукой о международных отношениях. Так, в рамках заслуживающего внимания исследования «Академические практики прогнозирования в международных отношениях: методологические доминанты и нерешенные проблемы» была произведена аналитическая работа в отношении 160 прогностических статей из лидирующих журналов по тематике международных отношений за период с 2006 по 2015 г. [Ананьев и др., 2018]. Результаты показали, что число прогностических исследований, выполненных в парадигме конструктивизма, уступает двум другим большим школам; более того, в ближайшем будущем эта тенденция, скорее всего, сохранится.
В-четвертых, оговоримся, что рассуждения о вероятности глобального военного столкновения лежат вне фокуса данной работы. Мне близка идея «новой реальности» [Сушенцов, 2017] и соответствующая логика рассуждений, приводящая к выводу о том, что отношения между Россией и коллективным Западом вступили в новую фазу устойчивой, но предсказуемой и контролируемой конфронтации. Тем не менее это не означает, что такой миропорядок не нуждается в описании со стороны академического сообщества в категориях науки о международных отношениях.
Наконец, в-пятых, спецификой теории международных отношений является несколько менее выраженная сегодня, но не переставшая определять облик дисциплины конкуренция больших школ мысли, которые либо стремятся в одностороннем порядке завоевать монополию на интерпретацию международных процессов, предлагая для этого ряд эксклюзивных концепций -- «визитных карточек» (например, «дилемма безопасности» в реализме, «идентичность» в конструктивизме, и т.д.), либо принципиально по-разному объясняют то или иное международно-политическое явление Например, с позиций либерализма, рост числа асимметричных конфликтов в конце ХХ -- на-чале XXI вв. можно объяснить увеличением количества влиятельных негосударственных акторов, от-стаивающих собственные интересы, а с позиций реализма -- разбалансировкой классической струк-туры межгосударственного противостояния, при которой оно смещается преимущественно в сторону прокси-войн.. Именно подобный ход развития науки, канонически оформленный в виде «больших дебатов», и предопределил ее одновременные фрагментированность и целостность. Таким образом, периодически звучащий самоочевидный тезис о том, что ни одно явление международной действительности (в том числе санкции) не может быть объяснено исключительно с помощью одной парадигмы, в данной статье не оспаривается и одновременно не противоречит тому, что, во-первых, разбирая в данном конкретном случае санкционную проблематику, необходимо понимать сильные и слабые стороны уже имеющихся крупных теоретических построений, задающих тон ходу мысли международников (что и составляет непосредственно цель работы); во-вторых, теоретизирование как таковое (теория международных отношений не является исключением) не подразумевает выстраивание системы догм (это в принципе противоречит характеру научного знания), однако изначально заключает в себе действия по принципу “des Als Ob”, то есть так, как если бы желаемый результат позволил лучшим из возможных способов восполнить пробел в знании об окружающей действительности (речь идет о нормативном компоненте теории). По аналогичным принципам проводится и диагностика уже существующих «больших теорий». Данная работа имеет следующую структуру:
Раздел «Введение и предварительные замечания», где перечисляются основные многозначные понятия, использованные в статье, и дается разъяснение авторского словоупотребления.
Раздел «Двигаясь по лестнице абстракции», в котором представлено обоснование целесообразности.
Раздел «За чертой взаимозависимости», посвященный анализу объяснительных возможностей (нео)либерализма при изучении санкционной проблематики.
Раздел «Преждевременный реванш реализма», посвященный анализу объяснительных возможностей (нео)реализма при изучении санкционной проблематики.
Раздел «Выводы и дальнейшая дискуссия», обобщающий ключевые авторские заключения, а также намечающий основные потенциальные точки дальнейшей дискуссии по теме работы.
Двигаясь по лестнице абстракции
Выдающийся социолог и историк науки Р. Мертон в знаковой работе «Социальная теория и социальная структура» отмечал: «Подобно многим другим часто применяемым словам, слово “теория” грозит стать бессмысленным. Из-за разнообразия его референтных значений -- куда входит все: от второстепенных рабочих гипотез и обстоятельных, но туманных и неупорядоченных рассуждений до аксиоматических систем мышления -- употребление этого слова скорее затрудняет понимание, чем способствует ему» [Мертон, с. 64]. Изначально высказанный в отношении социологии, этот тезис оказался органично применим и к политической науке в целом, очень точно и резко высветив проблему хода исследовательской мысли, заключенной между Сциллой и Харибдой высокой абстракции и приземленной эмпирики. Предложенный Мертоном компромисс в виде теорий среднего уровня способствовал гармонизации методологически фрагментированного знания о социально-политической действительности, но при этом не снял вопрос о том, как определить оптимальную степень абстракции и отдаленности от изучаемого объекта в конкретном отдельно взятом случае.
Вместе с тем данный вопрос расположен не только в плоскости философии науки, но и заключает в себе выраженную практико-ориентированную составляющую, поскольку некоторые явления окружающей международно-политической действительности чувствительны к исследовательскому инструментарию Важно отметить, что в отличие от так называемых сущностно-оспариваемых концепций, ко-торые являются объектами конкуренции со стороны больших школ мысли или идеологий (напри-мер, принципиально различная трактовка справедливости в консерватизме и социализме), речь идет именно о противопоставлении применяемых методов и методик по оси «эмпирическое -- абстракт-ное». Об этом см.: [Gallie, 1955].. Ярким примером подобного рода феноменов являются международные экономические санкции, которые в первом приближении допускают вариативность применяемых для их изучения методов научного поиска и объяснительных парадигм.
Представление санкционной проблематики в виде набора теоретических построений среднего уровня, безусловно, оправданно; более того, на сегодняшний день именно этот путь широко распространен в академической среде. В данном случае задача, которую решает экспертно-аналитическое сообщество, -- сделать санкции «умнее» в условиях, когда экономические ограничительные меры повсеместно признаются в качестве одного из наиболее популярных внешнеполитических инструментов. Популярность, однако, не означает эффективности; эксперт отдела политического прогнозирования Госдепартамента США Э. Фишман убедительно иллюстрирует это следующим примером. «В марте 2016 г., -- отмечает Фишман, -- министр финансов США Дж. Лью сделал важное предостережение: “Мы должны осознавать риск чрезмерного использования санкций, которое может подорвать наши лидирующие позиции в глобальной экономике и эффективность самих санкций”. Чем больше Соединенные Штаты полагаются на санкции, -- отметил Лью, -- тем активнее другие страны пытаются избавиться от зависимости от американской финансовой системы и таким образом уменьшить свою уязвимость в случае введения санкций США» [Фишман, 2018]. В аналогичном ключе высказываются и авторы материала с говорящим названием «Как правильно выстроить политику санкций в отношении Китая» З. Купер и Э. Лорбер: «...объем американо-китайских хозяйственных отношений настолько велик, что у Вашингтона нет реальных рычагов экономического давления на Пекин. Более того, политические круги США должны отдавать себе отчет в том, что инициирование широкомасштабных санкций против Китая будет стратегически неверно и просто невыполнимо на практике. Тем не менее точечные, продуманные санкции могут позволить добиться от Пекина нужного поведения малой кровью» [Cooper, Lorber, 2016]. Иными словами, «новые санкции» должны быть вариативнее и адаптивнее ограничительных мер прошлого [Feaver, Lorber, 2015], а государство-инициатор -- как минимум на шаг впереди в оценке их эффективности и последствий. Такой подход опирается на традиционную для теорий среднего уровня сильную эмпирическую составляющую, что вполне объяснимо; санкции в данном случае понимаются расширительно, то есть содержательно близки к понятию торговых войн В программной для российской школы международных исследований статье «Экономические санкции как политическое понятие» И.Н. Тимофеев обращает внимание на отсутствие в классических работах терминологического единообразия, вследствие чего в экспертном сообществе сформирова-лись две традиции: выросший из Хафбауэра, Шотта и Элиотта собирательный подход и опирающаяся на Р. Пейпа узкая интерпретация, предполагающая различие между санкциями как политически мо-тивированными шагами и торговыми войнами. См.: [Тимофеев, 2018; Лякин, Рогов, 2017]..