Нерасчленяемое единство духа тотема распространялось и на места обитания животного, и на целые родовые общности. Поэтому, отправляясь на промысел, охотники также обращались с просьбами к тайге, рекам, морю, горам, хребтам и солнцепекам, чтобы они помогли им в охоте и направили зверей прямо на них: Большой отец, большая мать, горы, речки, узнайте, услышьте, пожалейте. Дверь откройте, чтобы души соболей вышли. Аналогичные просьбы-заклинания предшествовали и охоте на оленей [Штеренберг, 1933, с. 496]. В этом контексте отметим магические действа у петроглифов и оленных камней с изображениями Матери-оленихи и еще не рожденного Олененка-солнца, сцен охоты, ритуалов (Алтайский грот Куюс), головки лосихи, названной Лесной Мадонной, и человека с поднятыми вверх руками, который интерпретируется как молитва охотника (острова на Ангаре) [Окладников, 1964]. Проведение ритуалов в местах, обладавших огромной сакральной силой, позволяло обрести «полноту существования» вместе с духом первопредка (М. Элиаде) и тем самым снизить психоэмоциональное напряжение в кризисных ситуациях. В итоге коллективная идентификация с тотемом-родоначальником сформировала самобытный сакральный код и логически непротиворечивую модель бытия. При этом миф в течение многих веков «был всем - мыслью, вещью, действием, существом, словом; он служил единственной формой мировосприятия и во всем его объеме, и в каждой отдельной части» [Фрейденберг, 1978, с. 227].
Сакрализация Лося / Оленя
Превращение большой семьи в самостоятельный субъект хозяйствования сопровождалось повышением роли мужчины и переходом сакральной функции к Хозяину мира Лосю. Преобразование сакрального кода в мифах о тотеме-перво- предке сопровождалось появлением причудливых контаминаций образов Лосихи и Лося. Например, у эвенков есть миф о Лосе Хэглэн и теленке Хэглэн, которые днем уходят в Небесную тайгу и их не видно, а ночью поднимаются на вершины хребтов. Заметив их, охотники убивают Лося. Но ночью оставшийся в живых теленок появляется на небе уже как Лосиха с потомством, и все повторяется снова. Комментируя это предание, А. Ф. Анисимов пришел к следующему выводу: «Судя по тому, что созвездие Малой Медведицы фигурирует в этих представлениях как теленок Хэглэн, можно заключить, что космический образ лося понимается при этом как образ матери-лосихи» [Анисимов, 1959, с. 11]. Особое место среди мифов этого цикла занимает мотив противоборства Оленя / Лося и медведя Манги, тотемов различных фратрий. Каждый день Олень похищает Солнце, отчего наступает ночь. Но Манги всякий раз возвращает людям светлое время, и на смену ночи приходит день. Так единством противостоящих начал мифы объясняли смену дня и ночи и, шире, природно-космический мир в целом [Там же, с. 67].
Чтобы раскрыть значимость тотема-демиурга, приведем отрывок из эвенкийского предания о сотворении земли из шкуры восьминогого оленя, на котором спустили с небес девушку: Скоро я умру, поэтому убей меня сейчас. Шкуру мою постели на воду - превратится в землю, раскидай мою шерсть, - будет лес. Но не убивай моих вшей, они будут оленями. Без оленей не сможешь прожить ни один день. Сердце положи возле себя слева, легкие справа. Девушка сделала то, о чём просил олень. Олень вздохнул последний раз, его дыхание превратилось в ветер. В другом мифе этого цикла из тела восьминогого оленя возникли люди, земля, горы, леса и т. п. А сердце оленя превратилось в богатыря, легкие - в мальчика и девочку [Шахнович, 1971, с. 127; Мифологические сказки..., 1976, с. 4952]. Рассматривая предания в сущностном аспекте, отметим, что связь с тотемом, творцом мира и устроителем бытия, давала человеку ощущение преодоленного хаоса и целостного единства с небом и землей. Поэтому мифопоэтическая картина мира, где за ночью следовал день, а за смертью - рождение, лишена драматизма и приобретает эпическую тональность.
Тем не менее вера в тотем не обеспечивала выживание племени при промысловых неудачах. Чтобы понять трагизм первобытного существования, приведем отрывок из книги Ф. П. Врангеля: Трудно себе представить, до какой степени достигает голод среди здешних народов. Часто с половины лета люди питаются уже древесной корой и шкурами, до того служившими им постелями и одеждой. Случайно пойманный или убитый олень делится поровну между членами целого рода и съедается, в полном смысле слова, с костями и шкурой. Все, даже внутренности и толченые рога и кости, употребляется в пищу. Наконец, 12 сентября все предсказывало обильный промысел. Но, к ужасу всех, внезапно раздалось горестное, роковое известие: Олень пошатнулся! Действительно, мы увидели, что весь табун, устрашенный множеством охотников, отошел от берега и скрылся в горах. Отчаяние заступило место радостных надежд. Ужасна была картина всеобщего отчаяния. Женщины и дети стонали громко, ломая руки; другие бросались на землю и с воплями взрывали снег и землю, как будто приготовляя себе могилу. Старшины и отцы семейства стояли молча [Врангель, 1948, с. 105]. Непосильное существование активизировало поиск путей выживания племени и дальнейшее развитие сакрального кода в новых преданиях.
Культурный герой в мифах о тотеме-первопредке
Главной приметой обновляющегося сакрального кода стала ориентация на культурного героя, который совершенствует природно-космический мир. В качестве примера сошлемся на предание нивхов о времени, когда на небе было два солнца и две луны и из-за жары ничто живое не могло выжить. Поэтому герой поднялся на небо, нашел там Небесных Лосих и уничтожил ненужное солнце и луну на рогах Матери-Вселенной: Так, на земле началась жизнь [Анисимов, 1959, с. 28-29]. Если в мифе о пребывании в чуме двух «женщин, подобных оленям» шаман был лишь свидетелем происходящего, то нивхский герой совершает поступки, которые превращают его в сотворца мира, удобного для проживания людей.
Так, у эвенков, орочей, нанайцев и ульчей в мифе о похищении Лосем Солнца появился небесный охотник Мани: Богатырь сохатый-Хоглен похитил на земле день и побежал с ним по небу. На земле настала ночь. Мани надел лыжи и пошел добывать Хоглена. Долго гнался за Хогленом Мани. Он сильно бросал лыжи вперед и оставлял за собой широкий след. Мани приблизился к Хоглену, натянул до уха тетиву и остановил его меткой стрелой. Отнял Мани у Хоглена день и понес его за землю. Он шел с ним к земле столько же времени, сколько гнался по небу за Хогленом. С тех пор Хоглен каждый вечер похищает с земли день и убегает с ним на небо. Но каждый раз Мани ровно в полночь догоняет Хоглена, отнимает у него день и приносит его на землю [Северные сказки, 1936, с. 12]. А у эвенков Подкаменной Тунгуски в 1976 г. был записан следующий вариант этого мифа: В то время не было ночи, солнце светило круглые сутки. Однажды лось-буга схватил солнце и побежал в сторону неба. Лосиха-матка побежала за ним. На земле наступила ночь. В то время жил знаменитый охотник и силач Мани. Он побежал вдогонку за лосями. Лось, видя, что от собак вдвоем не уйти, передал солнце лосихе, а сам стал отвлекать собак. Подоспевший Мани застрелил лося, но солнца у него не оказалось. Догадавшись, что лось передал солнце лосихе, он увидел, что она уже близко от небесной дыры (Полярной звезды. - Т. В.). Тогда он стал стрелять в нее. Как только Мани отобрал солнце и вернул его людям, все участники космической охоты превратились в звезды. С тех пор происходит смена дня и ночи и космическая охота повторяется. Каждый вечер лоси выкрадывают солнце, в свою очередь, Мани гонится за ними и к утру возвращают людям солнце [Мазин, 1984, с. 9]. В отличие от рассмотренных выше мифов, функция активного деятеля теперь уже закреплена за человеком, который обеспечивает выживание людей.
Утверждение нового императива бытия отчетливо просматривается и в преданиях о культурных героях, которые своими действиями сделали охоту более успешной. Например, вогульский богатырь-охотник Тунк Пах, вечно паривший над землей, однажды заметил шестиногую олениху и хотел поймать ее, но лишь перебил у нее две задние ноги. Так олениха осталась на четырех ногах и с тех пор охота на оленей стала удачной. Согласно мифу, по следам Тунк Паха начали летать семь диких братьев-селезней - сыновья божества Нуми-Торума, который принимал вид оленихи и почитался как верховный дух, Хозяин неба [Сказки народов Севера, 1959, с. 20-21]. В более поздних вариантах повествование разворачивается как цепочка причинно-следственных отношений, приобретая не свойственную мифу обыденную тональность. Так, в эвенкийском предании Эква- Пырищ, сын верховного бога Нуми-Торума, спрашивает: Отец, куда ты меня определишь? - Иди вниз, на кожистую, волосатую землю! - Ладно, я иду. На земле Эква-Пырищ увидел шестиногого лося, которого охотники не могли догнать. Тогда он отрубил лосю задние ноги, и охота стала успешной [Хлобы- стина, 1987, с. 71].
Свободная интерпретация канона отличает и миф о Мось-хуме, сближающийся с бытовой сказкой: Жил человек с женой, был у них маленький сын. Однажды женщина пошла за водой и видит: менкв гонит шестиногого лося. Приходит домой, муж ее спрашивает: Что сказать имеешь? - Ничего нет, видела, как менкв шестиногого лося гнал. Мось-хум услышал это, выскочил из колыбели и побежал. Долго, коротко гонялся за лосем, догнал и отрубил ему две задних ноги. Остались две передних да две средних. Дорога, по которой бежал Мось-хум, видна и теперь: это Млечный Путь. Также виден и лось - Большая Медведица. Раньше, когда лось имел шесть ног, его люди не могли догнать [Мифы и легенды..., 2004, с. 63-64].
Менялся и образ тотема, который мог приобретать черты культурного героя. В саамском мифе первопредок Мяндаш спустился с неба, чтобы научить людей искусству охоты, но запретил истреблять важенок. Увидев голодающих людей, Мяндаш явился во сне оставленной им жене, сохранявшей человеческий облик, и сообщил, что ее новый муж сможет подстрелить его и накормить голодных. С этого времени охота для людей стала успешной [Чарнолусский, 1966, с. 312]. А в драматичном предании коми охотник Йиркап увидел голубого оленя и бросился за ним. Когда же погоня достигла Сибирского Камня (Уральские горы), чудесный олень превратился в девушку, которая попросила Йиркапа не убивать ее, обещая, что она будет его женой. Но охотник не захотел отказаться от своей добычи и убил оленя-оборотня [Петрухин, 2005, с. 219]. (Ср. с карело-финским сюжетом о культурном герое Вяйнямёйнене, который не женился на пойманной им деве-лососе Велламо [Мелетинский, 1960, с. 64-79].) У ороков и эвенков есть предания о культурном герое Хадау, который дал людям землю, зверей, уничтожил лишние светила, создал дерево добра и научил культурной деятельности [Сем, 2007, с. 17]. Отнесем мифы о культурном герое к художественно-героическому типу сознания, «приобщающему природную вещь социокультурному бытию через ее отрешение от действительности и через преобразование ее по сравнению с ее действительным бытием и значением» (Г. Г. Шлет) [Зинченко, 2010, с. 79].
Десакрализация тотема-первопредка
Наряду с мифическими героями, которые помогали людям и совершенствовали природно-космический мир, появились своего рода антигерои. К их числу отнесем Конджигея и Когудея-Мергена, без надобности убивших трех маралух [Алтайские мифы и легенды, 1994, с. 59-60], и Кан-Ергека из шорского мифа- назидания, который жестоко преследовал лося на земле и на небе: Не выдержал его конь, упал и превратился в неподвижную звезду. Тогда отчаявшийся охотник метко прицелился и убил лося, тут же ставшего звездой. Разгневалось небо, и засияли звездами сам Кан-Ергек, три его гончих пса и стрела, пронзившая лося. Так появилось созвездие, которое шорцы зовут Кан-Ергеком, русские - Орионом, а другие народы называют по-своему, каждый на своем языке [Сибирские сказки, 1964, с. 80]. Осуждая охотников, миф восстанавливал единство с тотемом-перво- предком. Однако появление антигероя свидетельствует о начавшемся процессе угасания мифотворческой традиции.
Здесь мы имеем в виду постепенное сближение мифа с бытовой сказкой, охотничьим рассказом и, отчасти, анекдотом. В качестве иллюстрации приведем следующий вариант предания о космической охоте: Трое людей-охотников - эвенк, кет и русский - однажды поспорили, кто из них лучший охотник. Они отыскали в тайге лосиху с лосенком и погнали по снегу. Но лось этот был не простой, а священный. Трое охотников пробежали всю среднюю землю и оказались в верхнем мире. Забежав туда, звери и люди превратились в звезды: впереди четыре звезды ковша Большой Медведицы - мифическая лосиха Хоглэн, позади три звезды хвоста Большой Медведицы - трое охотников: неутомимый охотник эвенк, за ним тяжелый и неуклюжий рыболов кет, в хвосте - неопытный в таежных делах русский. Только превратившись в звезды, охотники могли решить спор: охотник-эвенк догнал лосиху и, убив ее, возвратил земле день. На следующую ночь оставшийся в живых теленок, став большой лосихой, выходит со своим потомством из чащи, и сцена космической охоты повторяется в том же порядке [Анисимов 1959, с. 69]. Жанровая переакцентуация повлекла за собой изначально не мотивированную цель возвращения на землю дневного света. Примечательно, что в других вариантах спора между русским, остяком и тунгусом, между хантом, ненцем и эвенком или между эвенком, юкагиром и чукчей этот мотив вовсе отсутствует, что еще более сближает их с охотничьей байкой [Северные сказки, 1936, с. 22; Секевич-Гудкова, 1960, с. 413; Мазин, 1984, с. 10].
Принимая во внимание развернувшуюся культурно-просветительскую деятельность в районах традиционных охотничьих промыслов, можно говорить об отражении в этих интерпретациях познающего, или научно-технического сознания (Г. Г. Шлет). Как следствие, активизация рефлексии при невнимании к сакральной (духовной) составляющей сознания постепенно умаляла ее ценность. Стремясь придать старому мифу некоторую остроту и привлекательность, рассказчики, не скованные заветными смыслами, не ограничивали свою фантазию. В результате появление двух полос Млечного Пути объяснялось тем, что объевшийся сохатиной медведь под конец так отяжелел, что еле тащил ноги и потому оставил две тропы, поэтому Большая Медведица ассоциировалась с недоеденными медведем ногами лося [Анисимов, 1959, с. 71]. В итоге миф уже не воспринимался как завещание предков, обращенное ко всем и каждому, а его сущностные смыслы становились неявными.
Действительно, в средневековых записях мифов о лосе / лосихе / лани Е. Ч. Скржинская, анализируя тексты Иордана и Прокопия, отметила некорректность перевода, поскольку в латинском оригинале речь идет не об олене и не о лани, а о самке оленя (сегуа) [Скржинская, 2001, с. 273-274]., которые перевели охотников через Мэотийское озеро, сакральная первооснова едва различима. В хронике Иордана речь идет о гуннах-охотниках, которым указал путь олень. Когда же они увидели Скифскую землю, олень исчез. Поэтому они, будучи догадливыми, решили, что путь этот, никогда раньше не ведомый, показан им божественным соизволением [Иордан, 1960, с. 91]. А у Прокопия Кесарийского речь идет об охоте юношей на лань, которая убежала от них по воде: юноши, из-за честолюбия ли, или охваченные азартом, или их побудила к этому какая-то таинственная воля божества, последовали за этой ланью [Прокопий Кесарийский, 1950, с. 385-386]. Существуют также предания с контаминацией двух сюжетных линий: об оленихе-проводнице и о возникновении новых родов [Короглы, 1988].