«Отнекиваться», по Солженицыну, соответствует основному значению «некаться» из словаря В. И. Даля: «Некать - повторительно говорить нет; отказывать, отрекаться, запираться; || отговариваться или не соглашаться» [3, с. 73]. В отрывке из книги «Бодался теленок с дубом» лексеме предшествует многократное использование частицы «нет» (основное значение далевского толкования), раскрывающей доминантный смысл отказа.
В замятинском «Севере» встречается лексема «паршь»: «- Да что ж: все от самого человека зависит. Когда я ступил сюда первой ногой - кто я был? Так - паршь, зуёк, вроде Степки, а теперь - да-а…» [5, с. 43]. А в солженицынском «Архипелаге ГУЛАГ» не менее яркой предстает родственная ей лексема: «А еще тебя бьют, если ты слабее всех, или ты бьешь того, кто слабее тебя. Это ли не растление? Душевным лишаем называет старый лагерник А. Рубайло это быстрое запаршивленье человека под внешним давлением» [11, с. 89]. В обоих случаях использованные языковые единицы передают основное значение слова «паршивый» - плохой, дрянной, скверный; отвратительный, ничтожный [2, c. 784]. В «Севере» это значение передается более жестко, хлестко (во многом благодаря своей форме). А в «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын, работая со значением слова, идет намного дальше: здесь уже не просто номинация, констатация признака, а отражение процесса, приводящего человека к называнию его «паршей». И как это свойственно именно солженицынскому стилю - мастеру изображения не готового, статичного характера, а динамичного, меняющегося, «текучего». Т. Клеофастова, подтверждая это, отметила, что «у Солженицына человек всегда основной структурирующий элемент события» [6, c. 306]. Герой сдавлен рамками внешними - социумом, государством и др., - гнетущими, душащими, поражающими весь организм человека изнутри. Отсюда и вполне закономерны на страницах «Архипелага ГУЛАГ» такие речевые единицы и обороты, как «сподличают», «задрожавшее от свободы горло», «осажденная муть страданий, обид, издевательств», «напрягаются», «самозабвенные восстания», «развоспитывающее действие», «расправа», «искорененье», «запаршивленье» и мн. др. [11].
Полюбившейся языковой единицей для Солженицына становится слово «прозор». В «Сподручнице грешных» Замятина мы встречаем его использование единожды: «Любила мать Нафанаила весну, капель, черные прозоры земли сквозь снег» (именно в таком виде дается лексема в «Русском словаре языкового расширения») [5, с. 102]. У Солженицына же в текстах данное слово поражает читателя полисемантичностью, богатством дополнительных оттенков. Здесь и обозреваемое какое-либо пространство на расстоянии (в современном русском языке - «просматривать»): «В пути глядя на карту при фонарике: выпадало Боеву переехать на восточный берег Пассарге, потом еще километра полтора по проселочной, и поставить огневые, наверно, за деревней Адлиг Швенкиттен, - так, чтобы вперед на восток оставалось до ближнего леса еще метров шестьсот прозора и не опасно стрелять под низким углом» («Адлиг Швенкиттен») [17, с. 545], «Тамбовский уезд не так-то был и удобен для партизанской войны: как и большая часть губернии - малолесен, равнина, небольшие холмы, правда много глубоких балок и оврагов (“яруг”), дающих и коннице укрытие от степного прозора» («Два рассказа») [Там же, с. 302]. Здесь и наложение на основное значение индивидуально-авторского понимания, выражаемого в слоге, стиле писателя, наиболее ярко раскрывающего идейно-тематическое своеобразие его произведений: «За это время Техотдел успел испробовать ветряк и отказаться от него и стал на хоздворе (в укрытом месте от прозора с вышек и от низко летающих самолетов У-2) монтировать гидроэлектростанцию, работающую от <…> водопроводного крана» («Архипелаг ГУЛАГ») [11, с. 202], «Никто он, Шкуропатенко, просто зэк, но душа вертухайская. Выписывают ему нарядповременку за то одно, что он сборные дома от зэков караулит, не дает растаскивать. Вот этот-то Шкуропатенко их скорей всего на открытом прозоре и подловит» («Один день Ивана Денисовича») [17, с. 19]. В последнем случае слово помещено уже в «тюремно-лагерный» контекст, оно воспринимается в своей полноте, находясь в одном ряду с «надзором», «досмотром», «вертухаем», «вышкой», «шмоном», «карцером».
Не только в художественных текстах Солженицына встречается лексема «прозор», но и в публицистических: «Однако лишь это разделение прояснит нам прозор будущего» («Как нам обустроить Россию») [16, с. 452]. «Прозор» в данном контексте синонимичен «просвету»; обозреваемое пространство на расстоянии (основное значение слова) рассматривается уже не в пространственных, а временных рамках. Или в статье «Образованщина»: «А есть ещё особый разряд - людей именитых, так недосягаемо, так прочно поставивших имя своё, предохранительно окутанное всесоюзной, а то и мировой известностью, что, во всяком случае в послесталинскую эпоху, их уже не может постичь полицейский удар, это ясно всем напрозор, и вблизи, и издали; и нуждою тоже их не накажешь - накоплено» [Там же, с. 222]. В данном случае слово синонимично конструкциям «яснее ясного», «без исключения», «наверняка» (т.е. «напрозор» выступает в роли усилителя утверждения), а последующие лексемы «вблизи», «издали» еще и при повторяемости соединительных союзов намекают на абсолютную прозрачность, неоспоримую достоверность верного восприятия увиденной ситуации, положения.
Обращает на себя внимание и сходное употребление у Замятина и Солженицына лексемы со значениями «покоя, неподвижности, оцепенения», «апатии, бездействия, застоя». Только каждый из писателей находит свою оболочку для выражения авторской мысли: «Так камень бултыхнет в водяную дремь, все взбаламутит, круги: вот разбежались - только легкие морщины, как по углам глаз от улыбки - и снова гладь» (Е. Замятин, «Русь») [5, с. 556] - «Тут трагически сказалась та черта русско-украинского характера (не различая, кого из громил кем считать), что в минуты гнева мы отдаемся слепому порыву “раззудись плечо”, не различая правых и виноватых, а после приступа этого гнева и погрома - не имеем способности вести терпеливую, методическую, многолетнюю деятельность к исправлению бед. В этом внезапном разгуле дикой мстящей силы после долгой дремли - на самом деле духовная беспомощность наших обоих народов» (А. Солженицын, «Двести лет вместе (1795-1995). Часть I») [16, с. 551]. При этом в словаре В. И. Даля наряду с множеством зафиксированных словоформ (дрема, дремота, дремы, дремание, дремка, дремалка, дремуша, дремливость, дремуха, дрем) нет ни замятинской «дреми», ни солженицынской «дремли» [3].
Солженицын, обращаясь в «Литературной коллекции» к фигуре И. Шмелева, подчеркивает ее значимость для русской истории и культуры: отмечает он и его общественную деятельность в до- и послереволюционный период, и мастерство писателя, в творчестве которого звучат исконно русские, национальные нотки, передаются традиции, происходит воскрешение православного сознания. Александр Исаевич метко определяет шмелевский идиостиль, аналитически разбирая его «Росстани» (1913), «Неупиваемая чаша» (1918), «Чужой крови» (1918), «Солнце мертвых» (1923), «Лето Господне» (1927-1944). Последнее произведение в оценке Солженицына предстает неким воплощенным идеалом мировидения самого Шмелева. В тексте синтезируются «сочное», «теплое» описание России, которая «встает - живая», «неторопливый поток образов» и «единый теплый, задушевный, праведный тон» [14, с. 192]. Справедливо подмечено, что «тон - для русской литературы ХХ в. уникальный: он соединяет опустошенную русскую душу этого века - с нашим тысячелетним духовным устоянием» [Там же].
Особое место в статье отводится размышлениям Солженицына о «Солнце мертвых» И. Шмелева. Соотнося художественный мир этой книги с «Голодным годом» Б. Пильняка, бесспорным звучит риторический вопрос «страшней этой книги («Солнца мертвых» - И. М.) - есть ли в русской литературе?». «Кто ещё так передал отчаяние и всеобщую гибель первых советских лет, военного коммунизма? Не Пильняк же! у того - почти легко воспринимается. А здесь - такое душевно трудное преодоление, прочтёшь несколько страниц - и уже нельзя. Значит - правильно передал ту тягость. Вызывает острое сочувствие к этим бьющимся в судорогах и умирающим <…> Тут целый погибающий мир вобран, и вместе со страданием животных, птиц. В полноте ощущаешь масштабы Революции, как она отразилась и в делах, и в душах. Как вершинный образ - слышен “подземный стон”, “Недобитые стонут, могилки просят”? (а это - вытьё тюленей-белух)», - пишет, вторя шмелевскому обнажению «первозданной правды» о «красных жестокостях», Александр Исаевич в статье [Там же, с. 186]. Оценка революционных лет первого десятилетия ХХ в., данная в «Солнце мертвых» Шмелевым, совпала с солженицынской позицией, отсюда и вполне закономерный призыв перечитывать произведение неоднократно.
Через слово Шмелева раскрывались особенности русской жизни, традиции, быт, нравы, православное сознание и мировосприятие. Солженицын выделил десятки слов из произведений И. Шмелева, попавших на страницы словаря: «доброусердие», «незнанный», «проспор», «неразлучники», «повоздержитесь», «омоленный», «опаско», «первопоследний». Однако в своем литературном наследии Солженицын использовал только одно слово - «потайно» [10].
«Отец в кабинете: принесли выручку из бань, с ледяных катков и портомоен. Я слышу знакомое почокиванье (это слово также включено в “Русский словарь языкового расширения” - И. М.) медяков и тонкий позвонец серебреца: это он ловко отсчитывает деньги, ставит на столе в столбики, серебрецо завертывает в бумажки; потом раскладывает на записочки - каким беднякам, куда и сколько. У него, Горкин сказывал мне потайно, есть особая книжечка, и в ней вписаны разные бедняки и кто раньше служил у нас», - пишет Иван Сергеевич в романе «Лето Господне» [20, с. 165]. И Солженицын, заставляя слово источать энергию, передавать «нутряное» свое содержание, включает его в текст романа «В круге первом»: «И, потайно подстережа этот глубокий ночной час, когда марфинские тюремные порядки перестали действовать, - двести восемьдесят первый арестант тихо вышел из полукруглой комнаты, жмурясь на яркий свет и попирая сапогами густо набросанные окурки» [13, с. 338]. Слово с максимальной точностью передает необходимую авторам атмосферу таинственности, скрытости и боязни раскрытия сокровенного, того, каким знанием обладают герои (как у Шмелева), или того, насколько они осторожны в своих поступках, помыслах (как у Солженицына).
Итак, Солженицын, ставя своей целью «возродить» к жизни незаслуженно забытые, с точки зрения писателя, лексемы, изучает различные устные и письменные источники речи, в т.ч. художественные произведения писателей России XIX-ХХ в., и создает «Русский словарь языкового расширения» [10]. Жизнь слову дает писатель - именно это демонстрирует А. Солженицын, включая лексику из словаря, из произведений русских писателей в собственные тексты, показывая его силу и энергетику воздействия на читателя. Безусловно, сталкиваясь на страницах словаря с такими единицами, как «безграмотство» (Успенский), «безженный» (Мельников-Печерский), «ревучий» (Ремизов), «шумота» (Есенин), «ясносиятельный» (Островский), открываешь для себя новые горизонты языковой стихии.
Лексический потенциал языкового материала помогал Солженицыну понять в целом язык, творческую манеру, индивидуальный стиль того или иного автора. Таковыми чертами стали в оценке творчества Е. Замятина портретная лаконичность, достигаемая сжатым синтаксисом, и богатейший материал образных выражений и описаний, в оценке И. Шмелева - словесные формулы, раскрывающие традиции, национальное своеобразие и православное мировоззрение русского человека. Солженицын не использует замятинскую или шмелевскую лексику в исходном виде, он дает возможность слову проживать новую жизнь за счет расширения своего смыслового поля. Значения, появляющиеся у слова в результате их контекстуального употребления, привлекали Александра Исаевича в большей степени, что и определяет специфику использования одних и тех же слов разными писателями.
Культура современности, как справедливо отметил сам Солженицын, - оскудневшая, обедневшая, затертая. Человек настоящего забыл многовековое языковое прошлое России, к тому же не у каждого возникает желание его возрождать. В идее восстановления «утерянных богатств» мы должны отдать должное сегодня великим русским писателям, ученым, просветителям. И, безусловно, отдельный поклон Александру Исаевичу Солженицыну за трепетное, бережное отношение к родному языку и непосильный труд в возрождении великого русского языка, отечественной культуры в целом.
Список литературы
1. Алтынбаева Г. М. «Литературная коллекция» А. И. Солженицына: К вопросу о жанре // А. И. Солженицын и русская культура. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2004. Вып. 2. С. 140-145.
2. Большой толковый словарь русского языка / под. ред. С. А. Кузнецова. СПб.: Норинт, 2004. 1536 с.
3. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 12-ти т. М.: Мир книги, 2003. Т. 7. 416 с.
4. Жиляев Г. Е. А. И. Солженицын - художник и мыслитель на пороге XXI века. Армавир: АГПУ, 2001. 179 с.
5. Замятин Е. И. Полное собрание сочинений в одном томе. М.: Альфа-книга, 2011. 1258 с.
6. Клеофастова Т. Творчество А. Солженицына в контексте ХХ века // Между двумя юбилеями (1998-2003): Писатели, критики и литературоведы о творчестве А. И. Солженицына. М.: Русский путь, 2005. С. 302-314.
7. Мельникова С. В. Лексический потенциал языка в оценке А. И. Солженицына: на материале «Русского словаря языкового расширения»: автореф. дисс. … к. филол. н. М., 1996. 16 с.
8. Нива Ж. Поэтика Солженицына между «большими» и «малыми» формами // Звезда. 2003. № 12. С. 143-148.
9. Полякова Л. В. Солженицын о Замятине // А. И. Солженицын и русская культура. Саратов: СГУ, 1999. С. 79-80.
10. Русский словарь языкового расширения / сост. А. И. Солженицын. М.: Русский путь, 2000. 280 с.
11. Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918-1956: Части I-II // Солженицын А. И. Собрание сочинений в 30-ти т. М.: Время, 2010. Т. 4. 324 с.
12. Солженицын А. И. Бодался телёнок с дубом: Очерки литературной жизни. Париж: YMCA-PRESS, 1975. 629 с.
13. Солженицын А. И. В круге первом. М.: Время, 2010. 354 с.
14. Солженицын А. И. Иван Шмелёв и его «Солнце мёртвых» // Новый мир. 1998. № 7. С. 184-193.
15. Солженицын А. И. Из Евгения Замятина // Новый мир. 1997. № 10. С. 186-201.
16. Солженицын А. И. Публицистика: в 3-х т. Ярославль: Верхне-Волжское книжное издательство, 1995. Т. 1. Статьи и речи. 720 с.
17. Солженицын А. И. Рассказы и крохотки. М.: Время, 2006. 672 с.
18. Урманов А. В. Творчество Александра Солженицына. М.: Флинта: Наука, 2004. 380 с.
19. Филиппов Л. К. Язык А. И. Солженицына: особенности авторской орфографии // А. И. Солженицын и русская культура: межвуз. сб. науч. тр. / отв. ред. А. И. Ванюков. Саратов: Изд-во СПИ, 1999. С. 147-152.
20. Шмелёв И. С. Лето Господне. М.: Московский рабочий, 1990. 576 с.
21. Эпштейн М. Русский язык в свете творческой филологии разыскания // Знамя. 2006. № 1. С. 192-207.