«РУССКИЙ СЛОВАРЬ ЯЗЫКОВОГО РАСШИРЕНИЯ» А. И. СОЛЖЕНИЦЫНА КАК ФОРМА «ДИАЛОГА» С РУССКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ ХХ В. (А. СОЛЖЕНИЦЫН, Е. ЗАМЯТИН, И. ШМЕЛЕВ)
Малыгина Инна Юрьевна, к. филол. н.
Ставропольский государственный педагогический институт
Объектом исследования в статье является «Русский словарь языкового расширения» А. Солженицына, рассматриваемый нами как определенная форма «диалога» с русскими писателями ХХ в. С помощью метапоэтических данных (анализ предисловия к словарю) раскрывается механизм работы писателя над изданием, определяются источники, цель и задачи его разработки, акцентируется авторское толкование его значения. С опорой на «Литературную коллекцию» Александра Исаевича дается аналитический обзор функционирования лексем - дефиниций «Русского словаря языкового расширения» - в творчестве Е. Замятина, И. Шмелева и А. Солженицына.
Ключевые слова и фразы: лексема; словарь; язык; произведение; литературная коллекция; творчество Е. Замятина, И. Шмелева, А. Солженицына.
солженицын словарь замятин шмелев
The article aims to study “Russian Dictionary of Language Extensions” by A. I. Solzhenitsyn which is considered as a certain form of “dialogue” with the Russian writers of the XX century. By means of meta-poetical data (analysis of the introduction to the dictionary) the researcher discovers the mechanism of writer's work over the edition, identifies the sources, purpose and tasks of its development, emphasizes the author's interpretation of its importance. Relying on A. I. Solzhenitsyn's “Literary collection” the paper presents analytical survey of the functioning of the “Russian Dictionary of Language Extensions” lexemes- definitions in the creative work by Y. Zamyatin, I. Shmelyov and A. Solzhenitsyn.
Key words and phrases: lexeme; dictionary; language; literary work; literary collection; creative work by Y. Zamyatin, I. Shmelyov, A. Solzhenitsyn.
Александр Исаевич Солженицын - фигура первостепенного значения, оставившая яркий след в различных областях науки и культуры. Художник слова, глубоко мыслящий философ, профессиональный аналитик истории, политики России - таков совокупный портрет его восприятия в современности. Однако, к сожалению, этот портрет получается абрисным, с ярко выраженными штрихами под грифами «писатель», «историограф», «философ». На фоне этих констант меркнут другие стороны жизнеутверждения Александра Исаевича в мировой культуре, среди которых неоспоримую ценность для русского человека представляет Солженицын-лингвист. Оговоримся, что применительно к имени Солженицына определение «лингвист» звучит, на наш взгляд, неестественно. В нашем восприятии он в первую очередь предстает хранителем и живительной силой «великого и могучего» русского языка. Подтверждением этого высокого звания служит близкое русскому народу по своему наполнению солженицынское слово (как письменное, так и устное).
Источником языкового вдохновения для Солженицына всегда был «Словарь живого великорусского языка» В. Даля: «С 1947 года много лет (и все лагерные, так богатые терпением и лишь малыми клочками досуга) я почти ежедневно занимался обработкой далевского словаря - для своих литературных нужд и языковой гимнастики» [10, с. 3]. Ж. Нива справедливо отметил: «Словарь Солженицына задуман как гимнастика, как упражнение в языковом дыхании. Не для того, чтобы протокольно фиксировать сегодняшний запас русских слов (с “нахлыном” англицизмов), а для того, чтобы расширить легкие русского человека, его языковые легкие» [8, с. 143]. Благодаря этим усилиям Солженицын смог впоследствии осуществить серьезнейший по масштабу и значению шаг - составить «Русский словарь языкового расширения».
Ежедневная скрупулезная работа Солженицына над далевским изданием шла в несколько этапов: выписки громоздких словарных статей и их сокращение. При этом Александр Исаевич пошел по пути не простого сокращения и отбрасывания второстепенных вещей, а по пути концентрации, выделения главной мысли, центрального значения категории. Глубокое проникновение в саму суть языковой системы помогло писателю определить ряд глобальных реконструкторских задач для дальнейшего разрешения: возродить забытые слова и «восполнить всеобщее падение чутья» к языку.
Словарные статьи рассматриваемого нами издания предваряют размышления Александра Исаевича о замысле создания подобной книги, истории ее составления и написания, но самое главное, что автор сам акцентирует внимание на значении словаря для настоящего и будущего русского человека. Принципиальное отличие «Русского словаря языкового расширения» Солженицына от других словарей состоит в главной задаче, стоящей перед автором при его написании - в задаче представления не полного состава языка (как в большинстве российских словарных изданий), а, напротив, в возрождении несправедливо забытых слов.
В предисловии к словарю Солженицын объясняет читателю и порядок работы с изданием. При этом автор указывает на собственные принципы отбора языкового материала, объясняет более частные моменты организации словарных статей. Аналитический обзор словаря Солженицына с точки зрения лингвистических особенностей достаточно подробно освещен в отечественной филологической науке [7; 18; 19; 21]. Однако вопрос функционирования словесных единиц, попавших на страницы словаря Солженицына, в художественных текстах русских писателей ХIХ-XX вв. (их имена обозначены после предисловия) и в творческом наследии самого писателя остается сегодня мало изученным. В данной статье мы предприняли попытку подобного осмысления, изучив творчество Е. Замятина, И. Шмелева и А. Солженицына (итоги типового анализа творчества В. Белова, В. Распутина, В. Астафьева и А. Солженицына предполагается представить в следующей статье).
Солженицын в тексте «Объяснения» категорично отрицает научность словного отбора, определяя цель словаря как «художественную». На наш взгляд, Александр Исаевич тонко чувствовал разницу между писателем и ученым - оба исследуют, пытаются постичь объективную реальность, но первый смотрит на жизнь творчески, сквозь призму особого художественного мышления, привнося собственный субъективный взгляд на вещи, а второй стремится к объективации, применяя строго научные методы познания, находясь в жестко сконструированной парадигме научного мышления. Писатель, в отличие от ученого, обладает преимуществом - имеет возможность расширять поле собственной деятельности, горизонты проникновения в суть познаваемого объекта. Потому и взгляд Солженицына на язык особый - он совмещает две стороны познающей личности (и ученого, и писателя).
Значимым фактом можно считать то, что автор при составлении словаря учитывал языковые особенности широкого круга носителей русского языка: люди из разных уголков России, писатели прошлого, настоящего, но самое главное, что автором взяты во внимание языковые элементы «не из штампов советского времени, а из коренной струи языка» [10, с. 3].
В сознании писателя слова представали как сгустки «энергии», что позволяло автору словаря охватить слово в его многозначности, раскрыть как можно сильнее его лексический потенциал. При этом слова, вошедшие в издание, брались автором не только из живой, звучащей речи русского народа, но и из письменных источников, художественно фиксирующих ее. Так, в «Русском словаре языкового расширения» Солженицына мы встречаем лексику из произведений А. Пушкина, Н. Гоголя, И. Тургенева, С. Лескова, Ф. Достоевского, Л. Толстого, И. Бунина, И. Шмелева, С. Есенина, Е. Замятина, В. Астафьева, В. Белова, В. Распутина, А. Толстого и мн. др. Однако не стоит думать, что задача Солженицына состояла лишь в фиксации и возвращении забытых или потерянных русских слов, в восстановлении их в правах - это слишком узкое понимание писательской установки. Эти слова являются некими «мостками» в творческую лабораторию художника.
На сегодняшний день проникнуть в мастерскую Солженицына не составляет особого труда: изданные в России многотиражные собрания сочинений Александра Исаевича, его мемуарные, критические, эпистолярные опусы помогают в этом. Раскрыть же механизм работы Солженицына со словом писателей России XIX-XX вв., попавшим в «Русский словарь языкового расширения», помогает опубликованная в 1997-2004 гг. в журнале «Новый мир» так называемая «Литературная коллекция».
«Литературная коллекция», синтезирующая в себе черты разных жанров (и дневника, и эссе, и критического опуса, и так называемой «лаборатории писателя» [1]), оказалась уникальным по значимости явлением истории и критики русской литературы. Во-первых, тексты из «Литературной коллекции» позволяют читателю понять солженицынское видение того или иного художника слова, понимание его творческого наследия в целом и отдельных произведений. Во-вторых, оценка Александром Исаевичем художественной манеры писателей идет в неразрывном единстве рассматриваемого произведения и историко-литературной эпохи (наиболее яркие примеры: «И. Шмелев и эмиграция», «Б. Пильняк и “Россия. Революция. Мятель”», «Е. Замятин и Советская Россия», «Л. Леонов и Ф. Достоевский», «М. Булгаков и советское литературоведение», «В. Распутин и писатели-деревенщики», «Ф. Светлов и советский быт 1970-х гг.», «И. Бродский и “ирония как религия всего ХХ в.”»). Как отмечает Г. Е. Жиляев, «коллекция помогает лучше увидеть, расшифровать характернейшие узлы российской духовной жизни на протяжении нескольких десятилетий» [4, с. 150].
В-третьих, ценностью «Литературной коллекции» выступают наблюдения Солженицына в области «писания», «делания» художественного произведения, актуализируя тем самым понятие «мастерская писателя». В этом отношении бесценны наблюдения Солженицына-«ремесленника», подходящего к творческому процессу не только как к воодушевленному акту, но и как к тяжелому, кропотливому труду. Исходя из данного посыла, Солженицын не сдерживает себя в собственных оценках и характеристиках творческих методов, приемов писателей, в указании не только сильных граней их воплощенного таланта, но и слабых моментов творчества. Это, естественно, во многих случаях вызывает у многих исследователей несогласие, неприятие (достаточно вспомнить, например, статью Л. В. Поляковой «Солженицын о Замятине», в которой автор-замятовед обрушивается на Солженицына с критикой его идей и наблюдений, вынося свой вердикт писателю: «Все авторское предисловие к “Литературной коллекции” “Из Евгения Замятина” изобилует субъективными крайне политизированными характеристиками, репликами, ухмылками, свидетельствующими о том, что Солженицын, к сожалению, все же не может прорвать пелену взгляда на крупнейшего писателя ХХ столетия…» [9, с. 79-80]). Последний аспект - критический взгляд Солженицына на произведение творца - на наш взгляд, является основополагающим для текстов из «Литературной коллекции». Это и есть путь, ведущий в творческую лабораторию художника.
Логика критического взгляда Солженицына на художественный текст развивается по определенной схеме - указание на какие-либо несоответствия реальной действительности и художественной (например, «хронологические сбои» в «Голодном годе» Б. Пильняка), выделение слабых и сильных сторон в композиционном построении, сюжетном развитии, персонажной системе и определение наиболее ярких особенностей, авторских находок в языковой парадигме (лексика и синтаксис). И во многих текстах из «Литературной коллекции» Солженицын прямо отмечает те слова, которые входят в «Русский словарь языкового расширения» или могли бы его дополнить.
Остановимся подробнее на языковой стороне произведений Е. Замятина, который как одна из значимых фигур литературы первой половины ХХ в. представлен во всем многообразии эмоциональных оценок в опусе «Из Евгения Замятина». Солженицын осмыслил жизненные вехи писателя (бесплодно прожитые 6 лет в эмиграции - упущенный шанс «высоко подняться духом и мыслью»; влюбленность в революцию и отказ «осмыслить и понять “происшедшее со страной”» в то время), его идейно-философские поиски (одна вера на двоих с М. Горьким - «человекобожие»; испытываемая и никогда не покидавшая писателя «противорелигиозность»), дал оценку творческому наследию (от «свинского русского быта» «Уездного» (1912), «литературного хулиганства» «На куличках» (1914), «просто какого-то маразма» «Бога» (1916) до «поднятого над временем» «Севером» (1918), «своевременного рассказа с поучительной сжатостью» «Сподручницы грешницы» (1918), жемчужины «О том, как исцелен был инок Еразм» (1920)). Отдельным объектом внимания стали наблюдения над языковой стороной замятинских текстов.
«Поражался всегда, - пишет Солженицын, - вызывающе краткой яркостью в портретах и его энергичным сжатым синтаксисом» [15, с. 186]. С первых строк статьи писатель определяет Замятина как одного из своих учителей в синтаксисе, отмечая, однако, при этом, что приобрел у него в итоге небольшой опыт. Несмотря на исходный центральный тезис, писатель акцентирует внимание и на лексической стороне замятинских текстов. Отдельным списком представлен в статье перечень образных выражений и описаний.
В состав этих словесных формул включены слова и словосочетания, вошедшие в солженицынский словарь, как, например, «круглый голос», «насмелился». Автор отметил более 50 лексем из произведений Замятина, которые вообще не использовал в собственной письменной речи. Однако есть некоторые, заслужившие, с его точки зрения, «вечную жизнь»: «некаться», «прозор», «дремь». Показательно, что Солженицын не использует замятинскую лексику в исходном виде. Он преобразует слово, сохраняя его «ядро», его «энергию». Если у Замятина мы встречаем: «Шмит звал обедать. Стал было некаться Андрей Иваныч, да Шмит и слышать не хотел» («На куличках») [5, с. 456]. То у Солженицына в текстах используется не замятинское слово, а данное ему автором словаря значение: «После Бородина я возомнил, что я - свободный человек. Нет, нет, нисколько! Как вязнут ноги, как трудно вытаскивать их! Пытаюсь отнекаться тем, что: - Опоздали “Грани”. Вот уже “Таймс” напечатал. - “Таймс” - неважно, важны - “Грани”! важен отпор и советская принципиальность!» («Бодался теленок с дубом») [12, с. 478].