Литературная тема стала все более подчиняться задачам социалистической реконструкции. Так, «Огонек» уделил большое внимание горьковскому издательскому проекту «История молодого человека XIX столетия», поместив написанное М. Горьким предисловие к нему. Проект, предполагавший публикацию значительных образцов русской и зарубежной (европейской) литературной и философской прозы, оценивал их с классовых позиций. Отождествляя интерес к личности и ее духовным исканиям с «гимном» буржуазному мещанскому индивидуализму и пессимизму, он ставил цель показать «драматический процесс его постепенного вырождения и банкротства», развенчать «социальную глухоту и слепоту» романных героев. Индивидуализму мещан противопоставлялась новая «социалистическая индивидуальность» пролетарской рабочей молодежи, героев-коллективистов, взращенная на «ошибках прошлого» и «суровом революционном опыте отцов», мобилизующая на доблестный труд и самопожертвование во имя строительства нового общества и пропаганды «советского патриотизма» [9]. Реконструктивный период проходил под лозунгом «критического освоения культурного наследия». Выдвижение на первый план «общественной» (на деле - политической) позиции писателя (и вообще любого деятеля культуры) составляло важную часть формирующегося советского канона. Перед исследователями творчества писателей прошлого ставилась цель связать его с «потребностями нашей борьбы». Ведущим в интерпретации классического наследия стал утилитарный подход: подчеркивалось познавательное значение классики с точки зрения понимания «великого исторического пути народа».
В этом плане характерны оценки творчества И. Тургенева. Стремление чрезмерно его политизировать стало особенно явным накануне и в год 50-летней годовщины со дня смерти писателя (1933 г.). На него обрушился буквально шквал критики («классово враждебен нам»); создавалось впечатление своеобразного соревнования по части выдвижения в его адрес обвинений в духе политических чисток того времени [10, с. 115-117]. Однако Тургеневу в «Огоньке» «повезло»: журнал поступил деликатно, поместив в № 25 статью, повествующую об истории создания портрета писателя кисти И. Репина. Вместе с тем, и в «Огоньке» словосочетание «дворянское гнездо» использовалось как клише с негативной коннотацией, чтобы подчеркнуть тяжесть жизни угнетаемых «барами» крестьян в дореволюционной России. Впрочем, в 1928 г., публикуя статьи В. Бонч-Бруевича и А. Луначарского о Л. Толстом, «Огонек» проявлял относительную сдержанность в смысле выражения классово-партийной позиции, назвав произведения классика «великими документами героической борьбы наших предшественников - предтеч социальной революции в нашей стране». Но в том же 1933 г. прозвучала «классовая оценка» Ф. Достоевского: «После ссылки перешел в лагерь мрачных и оголтелых ненавистников всяческой свободы» [11, с. 12].
Однако последовавший во второй половине 1930-х гг. поворот в официальной мемориальной политике, связанной с вниманием не только к революционному, но и к «историческому» прошлому, привел к коррекции оценок писателей прошлого. Наряду с русской историей русская классика выступила в качестве всенародного достояния и символа национальной идентификации; классики составляли единое целое с советским народом. Одним из маркеров подобных изменений стала столетняя годовщина гибели А. Пушкина, отмеченная как «всенародный праздник социалистической культуры». «Огонек», например, посвятил Пушкину специальный сдвоенный номер в начале 1937 г. Правда, партийно-государственной доктрине, совершившей подвижку от «партийности» и «классовости» в сторону «народности» и «патриотизма», был по-прежнему присущ утилитарный подход к классике, которая рассматривалась с точки зрения возможностей воспитания «сознательных членов коммунистического общества». С именем классиков связывались прежде всего вопросы общественно-политические, выводящие на современность. Одновременно их творчество пытались подверстать под социальный запрос массового советского читателя, ожидавшего от книги познавательности и полезности, оптимизма и героики, а главное - правдоподобия, одним словом, соцреализма [12, с. 116-124].
Творчество классиков рассматривалось как предвосхищение грядущего, с которым ассоциировалась советская действительность. Всячески подчеркивалось эпическое начало советской жизни. «Утро человечества, просиявшее в СССР», подготовляли прежде всего революционные писатели-демократы: «мечта Радищева сбылась»; «в советское время большинство его (Некрасова) светлых пророчеств о русском народе уже стало явью», «в глухую ночь николаевской реакции он предвидел грядущий рассвет» (Белинский); безусловно - М. Горький, но также и А. Чехов.
По-прежнему активно в 1930-1950-е гг. литературные юбилеи использовались в политических целях, для наклеивания ярлыков на внутренних и внешних идейных противников. Например, «острым, грозящим оружием» в годы «Большого террора» виделось литературное наследие А. Чехова [13, с. 1]. Вообще творчество Чехова являлось для «Огонька» универсальным ключом ко всем сторонам жизни общества - когда речь шла и о «родимых пятнах» прошлого (мещанство, пошлость, обывательщина и т. п.), и о лучших качествах народа [14, с. 7]. С учетом поворотов советской мемориальной культуры складывался канон юбилейной интерпретации взглядов того или иного отечественного писателя-классика. Изменения заметны, в частности, по публикации «Огонька», приуроченной в 1938 г. к двойной тургеневской годовщине (120 лет со дня рождения и 55 лет со дня смерти). Творчество писателя отныне провозглашалось всегда актуальным для советской культуры. Народ и в первую очередь молодое поколение объявлялись наследниками его творческих достижений. Советский человек должен был видеть в лице Тургенева национального и социального писателя, гуманиста, новатора и оптимиста, а затрагиваемые им «вечные» темы не противопоставлялись «требованиям современности». Впрочем, отмеченное относилось во многом и к другим классикам. Тем не менее избирательный классово-партийный подход к творчеству Тургенева сохранялся; писателя продолжали включать в ряды «принципиальных противников передовой русской общественной мысли» [15, с. 22-24].
Следует отметить определенную вульгаризацию, присущую публикациям «Огонька» на эти темы в 1930-е - начале 1950-х гг. Само литературное наследие русских классиков XIX в. сводилось к наличию в нем сочувствия к «угнетенному царизмом народу» («мысль о народе, его страданиях, его судьбе») и потенциала революционности. Их произведения использовались в целях критики («обличения») царского прошлого («обличение и протест - столбовая дорога современной русской литературы», по Н. Чернышевскому, как отмечалось «Огоньком»). В обобщенном виде «типичная черта нашей литературы» заключалась в ее гражданском пафосе, «вечной думе о своем народе», о человеке, о свободе.
Юбилейная интерпретация классики использовалась для демонстрации «тяжелой участи писателей в царской России». Хотя русская история была реабилитирована, только отдельные властвующие особы прошлых веков заслуживали положительной оценки, а восприятие царского прошлого как «ненавистного» никуда не ушло. Оно сконцентрировалось в эпохе Николая I, достигнув пика в связи с пушкинским 1937 г. и лермонтовским 1939 и 1941 г. юбилеями. Впрочем, эпоха Николая II маркировалась так же негативно. Причем в сталинский период преобладали юбилеи, связанные с датой смерти. Они отмечались с большим размахом, как, например, столетние годовщины смерти Пушкина в 1937 г. и Гоголя в 1952 г. (проведению столетней годовщины гибели Лермонтова в июле 1941 г. помешала начавшаяся война). Это объяснялось рядом факторов: значимостью древнейшей культурной традиции почитания умерших в ее религиозном и светском проявлениях, воспринятой и в советском обществе; преломлением культа жертвенности в новых исторических обстоятельствах.
В контексте коррекции представлений о прошлом осмысление творчества классиков происходило практически тоже по одной схеме. Наиболее часто используемыми понятиями-кодами были «гражданственность, патриотизм и народность», притом что, например, у И. Тургенева подделки «под народность» вызывали скепсис. Между тем всячески пропагандировалась связь классических произведений с устным народным творчеством, фольклором (к сталинскому периоду относится и расцвет псевдофольклора). Среди классиков были следующие: «борец с самодержавием, гражданин» (А. Пушкин), «бунтарь», «дворянский протестант» (М. Лермонтов), «протестант» (Л. Толстой), «обличитель мерзости буржуазно-дворянского общества» (Н. Гоголь) и т.д. «Его творчество - набат, призывающий к борьбе за человека, за его честь, достоинство, свободу личности, оно воспламеняло поколения на битву, на борьбу с самодержавием и крепостничеством» - клише-суждение, высказанное по отношению к А. Грибоедову в 1945 г. в год 150-летия со дня рождения писателя [16, с. 8, 9], адресовалось и многим другим классикам. М. Горький, воплощая в себе большинство из перечисленных характеристик, условно находился на вершине литературной пирамиды, выступая связующим звеном между русскими писателями и критиками, народом и вождями. Классики «бронзовели» в «Огоньке», представая одновременно все более одномерными. Они выступали как живые современники, творческая энергия которых представлялась неподвластной времени. Каждый из них метафорически сражался на фронтах Великой Отечественной. В годы борьбы с «низкопоклонством и космополитизмом» голоса классиков должны были звучать для читателей «Огонька» «призывом к бдительности и постоянной боевой готовности». Характерные для начала 1950-х гг. исповедующие академизм официозные «мысли о главном в живописи» вполне могут быть отнесены и к литературе: «Не копаться в собственных настроениях и переживаниях, а создавать типические образы народа - преобразователя... красоту созидательного бытия, самый дух нашей истории» [17, с. 20, 21].
Знакомя читателей в 1948 г. с серией государственного издательства «Библиотека русского романа», в которую включались произведения от Пушкина до Горького, «Огонек» обращал внимание на образ мощного развития России в XIX в. («в России все движется так быстро», по В. Белинскому), рост русского человека. Создается впечатление, что та беспримерная жажда самосознания, неутомимое изучение самого себя, о которых Тургенев писал в связи с романом «Герой нашего времени», полагая их одновременно характерной чертой русской общественной мысли и литературы, представляла для журнала на рубеже 1940-1950-х гг. побочную линию литературного движения [18, с. 24] .
Примерно с середины 1940-х гг. дворянскому происхождению классиков уже не придавалось столь большого значения, как прежде. На первый план выходили их «задушевные думы о России, родине, русском народе». Отмеченное особенно характерно для оценки И. Тургенева и Л. Толстого. На смену неоднократно акцентировавшемуся аристократизму, в известной степени барству обоих пришло осознание глубокого интереса к мужику. Былая предвзятость по отношению к Тургеневу сменилась превозношением его «русскости». В случае Толстого - это воплощение самим писателем мудрости «великого русского народа»; проповедь народной (крестьянской) правды; соединение черт былинных героев - «озорства» В. Буслаева, направленного на низвержение авторитетов и кумиров старого мира, и мощи Святогора [19, с. 14]. И все же «здоровое плебейское, демократическое начало», присущее, как специально подчеркивалось «Огоньком», облику В. Белинского, значительно повышало статус того. В год столетия со дня смерти критика (1948 г.) на первый план выдвигался его образ «литературного бунтовщика, ниспровергателя основ», «материалиста и проповедника социалистических идеалов, сторонника революционного насилия», «политического деятеля, борца, трибуна», чья деятельность не ограничивалась рамками одной только литературно-критической деятельности. Пожалуй, фигура А. Пушкина даже меркла перед «титанической и мученической натурой “неистового Виссариона”». Так, журнал сомневался, «хватило ли бы у Пушкина сил идти с Белинским до конца» [20, с. 2, 3]. Кстати, в «пушкинском» (июньском) номере «Огонька» за 1949 г. эта мысль была по-своему продолжена (или подтверждена): в журнале был помещен написанный в 1944 г. портрет А. Пушкина работы художника В. Яковлева. На портрете поэт выглядел изможденным, уставшим от жизни.
Интересно, что в контексте гиперболизации начала «народности» русской литературы, заигрывания с «народом» на фоне идеологических процессов второй половины 1940-х гг. слово о Белинском и Пушкине тоже было дано в «Огоньке» «низам», представлявшимся высшем судьею («народ по-своему судит») в споре неправды «верхов» и правды русских литераторов. Так, в посвященном Белинскому юбилейном номере журнала приводились разнообразные местные предания о критике, в которых тот выступал тонким знатоком устного народного творчества, защитником крестьян, атеистом, предпочитавшим церковной службе народные гуляния, игры и хороводы [21, с. 14]. Напомним, что в реальной послевоенной деревне, где сохранялись традиционные формы досуга (вечерки и посиделки), фиксировался рост религиозности сельского населения; одно отнюдь не противостояло другому. Что касается Пушкина, то в Болдине между народными «пушкинистами» устраивались своеобразные состязания на предмет знания преданий о нем. Наибольшей популярностью пользовалось то, которое хранило образ поэта-вольнолюбца. «Нигде и не перед кем шапки не скидай. Таков мой обычай!» - вот наставления Пушкина слуге, отказавшемуся поклониться чужому барину [22, с. 12]. Представлялось, что словам этим внимала и болдинская «веселая колхозная молодежь», находившаяся будто по другую сторону от «пустых» колхозных трудодней, системы налогово-займовых повинностей и голода 1948 г.
И уж если Пушкин, условно говоря, «не проходил» проверку на лояльность в «Огоньке», то сказанное еще в больше мере относится к Ф. Достоевскому и Н. Гоголю, не «внявшим» обращениям В. Белинского. Вообще оба эти писателя при всей их «правдивости», беспощадности в «разоблачении» современного им российского общества в своих духовных исканиях и «заблуждениях» представляли определенное «неудобство» для журнала. О Достоевском прямо говорилось: «стоит у нас совершенно особняком». Журнал давал ориентиры читателям: в Достоевском следует принимать отмеченные в свое время Белинским стойкость убеждений, мужество и благородство, а также критику буржуазного общества, «ницшеанства» (индивидуализма, антиобщественности), что согласовывалось с идеологическими установками послевоенной эпохи; наконец, уверенность писателя в возможности свободы и справедливости для русского народа в будущем. «Реакционность» Достоевского, его неприятие революций, отсутствие ясности его отношения к рабочему классу, ожесточенная борьба с передовым лагерем русской общественности - все это входило в перечень неприемлемого в творчестве и позиции писателя, «вредного» для советского человека [23, с. 26, 27].
Что касается Н. Гоголя, то в 1948 г. в его наследии для «Огонька» виделось немало позиций, на которые можно было опереться: «народность», «патриотизм», неприятие крепостничества, «глубокая враждебность к западноевропейским буржуазным порядкам», «мечты о новой, преображенной жизни». Все они явно перевешивали гоголевское «христианское смирение», почему позволяли заявить: «Он с нами, с советским народом, противоборствующим темным силам реакции» [24, с. 8]. В 1952 г. взгляды на Гоголя, «глубже всех чувствовавшего достоинство русского человека», были скорректированы и развернуты: «Советские люди хорошо знают победы его творческого духа и темные провалы, в которые толкала писателя толпа реакционеров, ненавидевших народ и правду, раскрытую в гоголевских типах». По мысли автора статьи, поэта Н. Тихонова, в то время как гоголевские типы практически уже оторвались от советского быта и стали прошлым, их с избытком в капиталистических странах [25, с. 1, 2].
Сталинская эпоха не закончилась со смертью вождя. Дискуссии о сталинском наследии в советской и постсоветской культуре и общественном сознании ведутся и по сей день. Вместе с тем, по публикациям «Огонька» можно проследить подвижки в духовной сфере в начальный период оттепели. Так, уже в № 18 за 1953 г. появилась заметка о В. Овечкине и его публицистике; в № 42 за в 1955 г. журнал вспомнил о 85-летии И. Бунина (№ 42). Небольшой заметкой было отмечено в 1955 г. 60-летие С. Есенина. До этого он после своей смерти упоминался в журнале лишь однажды, в 1945 г., когда были опубликованы воспоминания М. Горького о нем.