Русская классическая литература и проблемы методологии: границы понимания
Г.Ю. Карпенко
Е.С. Шевченко
Аннотация
В статье рассматриваются особенности понимания русской классической литературы в зависимости от первичных базовых гносеологических и ценностных установок, от изначальной направленности сознания на бинарное или тринитарное постижение. Для бинарного подхода характерно описание мира по принципу онтологической дихотомии, расщепления его на две части: «свой - чужой», «доброе - злое» и т.д. Понимание русской классики, основанное на принципах бинарности (структурализм), порождает в восприятии упрощенную художественную картину мира, выраженную в оппозициях, антиномиях, противопоставлениях и закрепленную в категориях «Я и Другой». Абсолютизация такого подхода в социальной сфере оборачивается альтернативным доминированием, господством одного полюса над другим. В свете такого подхода мир не может мыслиться как более сложное, чем однолинейное, целое. Переход к жизнеспособной гносеологической парадигме и, следовательно, к новой стратегии жизни и миропостроения связывается с тринитарным подходом, выработанным в период становления великих культур, в данном случае - русской классики. Для такого подхода характерно понимание мира, отраженного в русской литературе, как иерархически выстроенного и сакрализованного целого, внутри которого снимается напряженность и противопоставленность оппозиций.
Ключевые слова: картина мира, бинарный подход, оппозиция, тринитарный подход, гармоническая целостность
Abstract
Russian classical literature and problems of methodology: boundaries of understanding
G. Yu. Karpenko, E.S. Shevchenko
The article examines the peculiarities of understanding Russian classical literature depending on the primary basic epistemological and value settings, on the initial orientation of consciousness towards binary or trinitarian comprehension. The binary approach is characterized by a description of the world according to the principle of ontological dichotomy, splitting it into two parts: into «friends and foes», into «good and evil», etc. Understanding of
Russian classics, based on the principles of binary (structuralism), gives rise to a simplified artistic picture of the world, expressed in oppositions, antinomies, oppositions and enshrined in the categories «I and Other». The absolutization of this approach in the social sphere results in alternative domination, the dominance of one pole over the other. In the light of this approach, the world cannot be conceived as more complex than a unilinear whole. The transition to a viable epistemological paradigm and, consequently, to a new strategy of life and worldbuilding is associated with the trinitarian approach developed during the formation of great cultures, in this case, the Russian classics. This approach is characterized by an understanding of the world, reflected in Russian literature, as a hierarchically structured and sacralized whole, within which the tension and opposition of oppositions is removed.
Key words: picture of the world, binary approach, opposition, trinitarian approach, harmonic integrity
Основная часть
Введение. Очевидные просчеты и даже кризисы современной цивилизации обусловлены, как признают ученые, господством в общественном и научном сознании бинарных предпосылок мышления. Формами логико-грамматического проявления бинаризма выступают конструкции «либо-либо», «если не это, то то», «или это, или то», то есть данные конструкции предзаданных установок становятся верховными хозяевами нашего отношения к миру и человеку [10, с. 24-42].
История вопроса. Сам по себе бинарный подход сложился в глубокой древности, в языческий период, когда человек мыслил, воспринимал и осваивал окружающее по принципу онтологической дихотомии, расщепления мира на две части: на «свой - чужой», на «доброе - злое». А если учесть, что бинарный подход вышел из животного мира, то можно сказать, что это первичный «звериный» подход, подход инстинкта есть почти что биологическое наследие человеческого сознания. Иными словами, человек исходит из признания бинарных оппозиций как извечных природных состояний (день - ночь, мужское - женское). И этим правилом он руководствовался и руководствуется в своей повседневной и исторической жизни, создавая своих спасительных богов и опасных врагов, завоевывая, уничтожая все чужое и вражеское. Как видим, проявление бинаризма в социальной жизни потенциально агрессивно.
Сформировавшийся в языческий период и окультуренный в античности бинарный подход стал гносеологическим архетипом и современной цивилизации, которая до сих пор делит мир на своих и чужих, на друзей и врагов, на демократическое и недемократическое. В социальной сфере бинарные отношения завершаются альтернативным доминированием, господством одного полюса над другим. Для такой цивилизации «третьего не дано», многополярность недопустима, потому что мир не может мыслиться как более сложное, чем однолинейное целое [16, с. 140-172].
Методы исследования. В ходе исследования применялись традиционные для литературоведения описательный и сравнительно-сопоставительный методы; также был использован интегрированный подход, основанный на применении методов когнитивизма. Переход к жизнеспособной парадигме и, следовательно, к новой стратегии жизни и миропостроения многими сегодня признается самой фундаментальной задачей гуманитарной науки. Когнитивным основанием такого перехода является тринитарный подход, исходящий из признания господства сакрального примиряющего целого, внутри которого снимается напряженность и противопоставленность сторон оппозиции.
Результаты исследования. Становление русской классической литературы и выработка самобытного национального самосознания были соприродны торжеству тринитарного видения, преодолевавшего языческую альтернативность мышления, объединявшего мир в онтологической перспективе в единое гармоническое целое. На такую особенность русской классической литературы в 1970-1990-е годы обратил внимание В.М. Маркович. Разрабатывая концепцию русского реализма, ученый отмечал, что уже на раннем этапе его развития складываются две формы: реализм «эмпирический» и собственно классический [9, с. 113-134]. Для «эмпирического» реализма характерно описание героя («маленького человека») в его бинарной связи «человек и среда» (В. Даль, Д. Григорович, Е. Гребенка, И. Панаев и др.). Такое изображение «маленького человека» неизбежно порождало отклик читательского сочувствия и критику социального порядка, и подобное стереотипное восприятие поддерживалось соответствующими методологическими установками.
Другой - классический - реализм, по словам В.М. Марковича, преследует цель выйти за рамки эмпирического: «Осваивая фактическую реальность общественной и частной жизни людей, постигая в полной мере ее детерминированность, классический русский реализм едва ли не с такой же силой устремляется за пределы этой реальности и ее законов - к «последним» сущностям общества, истории, человека, вселенной <…>. Общественная жизнь, история, метания человеческой души получали тогда трансцендентный смысл, начинали соотноситься с такими категориями, как вечность, высшая справедливость, провиденциальная миссия России, конец света, Страшный суд, царство Божие на земле» [9, с. 131].
В современной практике осмысления ценностного мира русской классической литературы до сих пор не преодолен бинарный подход, порождающий «неоязыческие» представления о мироустройстве русской классики и - как следствие - национального самосознания.
Чтобы было понятно, о чем идет речь, как бинарный подход обнаруживает себя в гуманитарных исследованиях, можно привести одно характерное высказывание об особенностях художественного мира И.А. Бунина: «В бунинских описаниях поэтической картины мира <…> наблюдаются бинарные оппозиции - ряд противопоставленных друг другу двоичных признаков. Двоичность поэтического восприятия мира, одновременное бинарное представление противоположных понятий, одно из которых утверждает какое-либо качество, а другое - отрицает, выражена в бунинском поэтическом дискурсе» [3, с. 14].
Таким образом, с позиций применяемого бинарного подхода, на первый взгляд, все верно. Тем более создается впечатление верности научного суждения, так как оно подкрепляется примерами из художественных произведений И.А. Бунина. Однако приведенное высказывание - это малая верность, упрощение представлений о картине мира писателя. В то время как И.А. Бунин утверждал в своем творчестве как высшую ценность совсем другое:
Нет, не пейзаж влечет меня.
Не краски жадный взор подметит,
А то, что в этих красках светит:
Любовь и радость бытия. [4, с. 142]
В последнее время появляется много публикаций, которые (как установочные рекомендации) «вредят» мировоззрению: рассчитаны либо на сенсацию, либо на «новую научность». Так, например, Н.А. Еськова при осмыслении романа Л.Н. Толстого «Война и мир» выступила с «сенсационной» инициативой «правильно» понимать и писать в названии романа слово «мир» через «i» десятеричное, и с точкой [6, с. 204-205].
Такая рекомендация чтения - сведение духовного мира к міру общества (к «скопищу людей») - ведет к упрощенному, «обытовленному» пониманию романного содержания (которое легко можно перевести на многочисленные «сценарные языки» ток-шоу): все-таки в названии произведения в окончательной редакции канонизированы не однопорядковые слова «война» и «мфъ» (в беглом восприятии понимаемые как «война и общество»), а разнопорядковые, разнокачественные - «война» и «миръ» (то есть «война», с одной стороны, и миръ» как «духовное братство-единство» - с другой), символически не только сопрягающие все части вселенной, но и их иерархически выстраивающие (для такого духовного воплощения смыслов в телевизионной постановке нужна высокая режиссура).
Рассматриваемый пример симптоматичен: он отражает гносеологические и ценностные «промахи» исследовательского мышления, которое не сородственно содержанию романа и сущностным формам национального самосознания. Нельзя же признать соответствующим «толстовскому духу» высказывание, что война и мир - вечные человеческие ценности [1, с. 10-18]. Таким способом выразить свою мысль, сказать, что война является даже не вечным проклятием человечества, а «вечной ценностью», тем самым утвердить ее онтологический статус, - следовательно, обнаружить «мифологическое», неоязыческое сознание, для которого действительно «добро» и «зло», «война» и «мир» являются «двумя базовыми ценностями», и «ожидание войны» для него - это его «постоянное состояние» [1, с. 10-18].
Вполне очевидно, что такое суждение противоречит словам самого Л.Н. Толстого о войне, его духовно-нравственным убеждениям: «И началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления» [14, с. 7].
Национальная картина мира ценностно иерархически центрирована: выстраивается по тринитарному сценарию. А это значит, что в мире есть живое присутствие всепримиряющего начала, действует его «окормляющая» забота в сокровенной жизни людей, в делах всех: и человека, и народа, и государства, и мира, и всего человечества. Если мы признаем данное «обстоятельство» - теоантропность и иерархическую центрированность, то есть сакральность бытия, - то тогда «война» и «мфъ» не могут быть вечными человеческими ценностями, а только «миръ» вечен (онто - логичен): он есть дар человеку («міру»). А «война» и «мфъ» как общество - это только феноменологическая ступень бытия, жизненные проявления человека, к онтологическому (вечному) имеющие отношение только в той степени, в какой в них обнаруживается «возврат - сопричастность» (возвращение) к первичным дарованным (божьим) ценностям.
На методологическом уровне открываются только две возможности восприятия мира: либо описать-сконструировать мифологическую, неоязыческую модель мира и включить в нее человека (что не соответствует национальной картине), либо рассмотреть мир как духовноиерархически организованное пространство, где всё подчинено высшему смыслу, живет сопричастностью «целому».
Исследовательские попытки соединить мифологическое и религиозное (по гегелевскому принципу «тезис - антитезис - синтез») интересны и поучительны: они оборачиваются «варваризацией» религиозного и сведением духовной онтологии мира к архаике. Обращение за поддержкой собственных взглядов к авторитету М.М. Бахтина, О.М. Фрейденберг, Ж. - П. Сартра и др. мало что проясняет: ученые и философы говорят о категориях как о некоей абстракции, а не о их жизненно-семантическом наполнении, которое возможно только в конкретной культуре, в духовной практике нации как единого целого.
С другой стороны, усилившийся и активизировавшийся в постсоветское время научный интерес к прикровенным духовным ценностям отечественной культуры (интерес, проявивший себя в многочисленных исследованиях и закрепившийся в фунда-ментальных направлениях, получивший, казалось бы, легитимный статус научного подхода, основанного на принципе тринитарности) до сих пор вызывает неприятие как у определенной части литературоведов, так и у представителей других областей гуманитарного знания. Одно из последних ярких и аргументированных высказываний по этому поводу принадлежит академику Российской академии художеств С.В. Заграевскому, по разным основаниям отрицающему возможность адекватного научного изучения «опредмеченных» сущностей, порожденных верой: « «Надстройка» в виде акта веры в то, что едва ли не любой артефакт является частью некоего «сакрального пространства» (то есть имеет некий «высший потусторонний смысл»), является недоказанной, следовательно, неубедительной, следовательно, излишней, следовательно, вредной, так как перегружает научный текст и противоречит «бритве Оккама» - «не следует множить сущности без необходимости». Научный текст должен быть предельно универсальным и не вызывать идеологического неприятия у тех читателей, которые не исповедуют веру автора этого текста. Этого требует элементарная научная этика» [7, с. 49]. По словам ученого, «реалистично настроенный человек ждет от науки прежде всего ответов на вопросы «что, кто, где, когда, почему»» [7, с. 63].