Дело в том, что для Л. Шестова позитивизм есть лишь вариант рационализма, и отличия их друг от друга несущественны. И тот, и другой связаны с наукой. Главная задача науки, как полагает Л. Шестов, состоит в том, чтобы дать людям прочную основу жизни, научить их знать, что есть и чего нет, что можно и чего нельзя делать. Но подобная позиция, по мысли автора, неприемлема вследствие того, что не имеет ничего общего с подлинной человеческой жизнью - жизнью трагедийной по своей сущности. Жизнь не строится по константам, предлагаемым позитивизмом, она противоречива. Поэтому в лучшем случае сила позитивизма заключается «в умении обходить молчанием все вопросы, признаваемые им принципиально неразрешимыми, и направлять наше внимание на те стороны жизни, где не бывает непримиримых противоречий. Ведь и границы нашего познания именно там кончаются, где начинаются непримиримые противоречия» [10, с. 185].
Итак, шестовская позиция по отношению к позитивизму определяется предельно ясно. Но в силу этой предельной ясности и создается впечатление, что мы имеем дело с уникальным явлением в философской культуре. Шестовские размышления обращают на себя внимание читающего обилием разнопорядковых имен (литературных героев, писателей, философов, композиторов разных эпох и культур): Брандес, Шекспир, Король Лир, Гамлет, Толстой, Ницше, Вагнер, Достоевский, Платон, Кант, Гегель и т. д. Читатель нигде, ни в одном произведении Л. Шестова не встретит философствования вообще, не применительно к какой-либо конкретной личности или личности литературных героев. Последних философ рассматривает как прямое проецирование авторских позиций. Так, в Левине он видит искания и мучения самого Льва Толстого, а героя «Записок из подполья» или Раскольникова отождествляет с личностью Достоевского. А уж к этому художнику подобный монологизм совершенно неприменим.
Не случайно М. Бахтин, определяя тип художественного мышления Достоевского как полифонический, отметил, что Л. Шестов, как и В. Розанов с Д. Мережковским, шел по пути философской монологизации творчества писателя, «пытаясь втиснуть показанную художником множественность сознаний в системно-монологические рамки единого мировоззрения» [1, с. 11]. И, действительно, на наш взгляд, Л. Шестов идет именно таким путем.
Все это делается неслучайно: он всюду проводит мысль (зачастую не выдавая ее в качестве дефиниции), о том, что философия не является нейтральным знанием по отношению к самому философствующему. Позиция философа и художника «сопряжена», как бы сказал Л. Толстой, с его внутренним миром, поступками, самосознанием. Поэтому, чтобы обосновать неправомерность, по его мнению, научной, критической позиции, скажем Брандеса, Л. Шестов прибегает к рассмотрению взглядов этого датского полемиста в контексте его личных человеческих устремлений.
Попробуем воспроизвести ход шестовского анализа. Брандес ставит перед собой задачу рационалистически «разложить» Шекспира. В известной книге он это делает: в каждом варианте жизни великого англичанина Брандес видит свои причины, в поступках шекспировских героев он тоже пытается их отыскать и все сделать логично. То есть пытается разумно и логично прочитать Шекспира. Но сделать это невозможно, по мысли русского философа. Ибо сама жизнь поэта удивительна и не укладывается в рациональные рамки. Она непонятна, как не понятно, откуда простой актер XVI века мог набраться такого знания человеческой души или знания светского языка, когда служил простым клерком. Брандес пытается дать теоретическую трактовку Гамлета и в силу этого сам становится в нейтральную позицию наблюдателя и приписывает герою пьесы проблемы, которых у него не было, например, вопрос о том, можно ли убивать. Делается это Брандесом, считает Л. Шестов, потому, что критик убежден: «размышление - это все, что нужно человеку. До такой степени убежден, что участь Гамлета привлекает его. Секрет в том, что он этой участи не испытал. В этой своей “ореховой скорлупе”, которая называется ученым кабинетом, критик, очевидно, “познал” всю свою жизнь и находит, что нет никакой нужды менять это приятное познание при посредстве книг на “познание” иным, более трудным путем. Нужно только убедить людей, что это занятие и серьезнее, и необходимее, и труднее, чем занятие Брутов. И что титул героя следует присвоить познающему в кабинете. Ведь к нему и тени усопших приходят, ведь он чувствует, что нечисто что-то в датском королевстве, ведь его мать возложила пурпурную мантию на похоронное величие Дании, ведь для него жизнь - театр, ведь он так пессимистически настроен, он так глубоко страдает!» [10, с. 129].
Столь большая цитата кажется уместной здесь, потому что в ней самой содержатся и зачатки раскрытия истоков подобного миросозерцания. Во-первых, действительно, в типе кабинетного ученого-систематика, препарирующего жизнь в интересах теоретической завершенности, Л. Шестов прозревает обездушенный, рацио-механистический тип человека, связанный с наступающей эпохой господства науки и техники. Во- вторых, Л. Шестов, сам того не осознавая, выступает вслед за С. Кьеркегором против того вида «безумия», сущность которого заключается в отсутствии внутреннего глубинного мира, когда личность не осознает вещаемые ею истины.
Зафиксированная болезнь имела (и имеет в настоящее время) явно социальную детерминацию, как, кстати, и сам диагноз ее. В выступлении против интерпретаций жизни человека в целях теоретической упорядоченности крылось и выступление против растворения человека во «всеобщем», с одной стороны, и против, как бы сказал Кьеркегор, «безумия на почве объективности» - с другой. И было это сказано в то время, когда проявление этого «безумия» уже давало о себе знать: для Европы начало XX столетия являлось началом эпохи доминирования социально-эгоистического государственного принципа, который не может осуществлять своих целей, не прибегая к демагогии, манипуляции сознанием общества, получившего в этом же веке название «массового». То есть это начало такого процесса в духовной сфере общества, когда на человека обрушиваются спекулятивные рассуждения, замаскированные под весьма логичные [4].
Итак, Л. Шестовым в его раннем философском произведении через тип кабинетного ученого был зафиксирован один из существенных моментов в процессе духовного отчуждения личности в социокультурной реальности. Однако в силу умозрительной направленности данной философии не была раскрыта подоплека подобного явления. Да и не были предприняты попытки для ее раскрытия: Л. Шестова как-то усиленно не интересовала социальная проблематика. Но на протяжении всей жизни философа проблема сопряжения мировоззрения человека, философского видения мира с его личным опытом оставалась одной из определяющих. Поэтому Л. Шестов вполне логично относится к разряду мыслителей экзистенциалистской направленности.
Рассмотренная проблематика помогает понять и следующую особенность постановки проблемы человека в культуре русского иррационализма: постоянную апелляцию Л. Шестова к художественному творчеству в противовес традиционно философскому.
Давно подмечено, что мыслители, ориентирующиеся на иррационалистические трактовки человеческого бытия, зачастую связывают изложение своих воззрений с образным мышлением. Так, С. Кьеркегор писал «Или-или» в традициях романтической поэзии, М. Унамуно и А. Камю, Ж.-П. Сартр были выдающимися писателями. Перечень можно было продолжить. В русской философии мы не сталкиваемся с этим явлением. Никто из представителей русского иррационализма не пытался высказать идеи в форме художественных произведений. Но Л. Шестов не прибегает и к научному способу освящений своих мыслей. Чаще всего перед читателем предстают своеобразные публицистические выступления, в которые обильно был включен материал художественной литературы. Это, по сути дела, все книги Л. Шестова.
Подобный феномен вполне объясним: противопоставляя свои произведения научным философским концепциям, мыслитель невольно фиксировал их в столь оригинальной художественно-образной форме. Метафоричность мышления целенаправленно заменяла его научность. Ше- стовский «Апофеоз беспочвенности» - яркое тому свидетельство [8]. Здесь уже даже нет обычных для этого автора размышлений по поводу Ницше или Достоевского. Здесь воспевание афористической формы изложения в противовес рационалистической становится самоцелью. «Апофеоз беспочвенности» сознательно противопоставляется философским системам, науке, разуму.
Иногда создается впечатление, что тот же «Апофеоз беспочвенности» написан Л. Шестовым под непосредственным влиянием книг Ф. Ницше. Особенно, если сопоставить его, например, с «Человеческим, слишком человеческим» или с работой «По ту сторону добра и зла», - то же стремление к метафоричности, образности, недосказанности [7]. Одновременно, многочисленные содержательные отступления от идей немецкого мыслителя (отсутствие критики религии, государства, отсутствие откровенного цинизма в выводах) заставляют видеть и иные, более глубокие истоки.
На размышление о них наводит заявление Л. Шестова о том, что «Война и мир» графа Толстого есть одно из глубочайших философских творений человечества, так как в романе речь непосредственно заходит о человеке, его трагедиях и чаяниях, или заявления о том, что позицию Ф. Ницше, столь симпатичную Шестову, связанную с пересмотром проблемы морали и отношения к добру, можно выразить только в оригинальной нетрадиционной форме - форме некоторого литературно-философского эссе, жанре притчи, потому что, если бы он (Ф. Ницше) коснулся своей «проблемы морали» лишь щупальцами холодного разума - как бы они чувствительны ни были, - иными словами, если бы он лишь отыскивал для нравственности место в той или иной философской системе (а следовательно, и писал бы как академический философ), он, наверное, не пришел бы ни к каким новым результатам.
Оставим на совести Л. Шестова сопоставление Л. Толстого с Ф. Ницше (кстати самим великим романистом взгляды Ф. Ницше оценивались крайне отрицательно). В данном контексте важен вывод: для русского иррационалиста форма художественных произведений или форма произведений, являющих собой симбиоз образного мышления и свободных философских ассоциаций, оказывается единственно приемлемой, так как именно она позволяет философствующему соприкасаться со сложным миром человеческого бытия. Кроме этого, она позволяет вскрыть личную (экзистенциальную, как сказали бы позже) позицию мыслителя, без раскрытия которой философствования как феномена личностной культуры, по мысли Л. Шестова, нет. Все это связано с тем, что предпосылки философии, ее аксиомы не должны пониматься как объективные утверждения. Философ - человек, он наделен страстями, он радуется, боится, страдает. Вследствие этого философ не может мыслить объективно, ибо сама философия в глубинных своих основаниях не может быть объективной, вследствие этого подлинный философ - это, скорее, исповедующийся о своей трагедии миру поэт, чем академический теоретик.
Л. Шестов считает, что человеческое существование никогда не строилось и не строится на принципах разума. Разум враждебен жизни. Человек - существо иррациональное по самой своей сути. Природа человека полярна и антиномична априори. Более того, мистична вся человеческая культура и история.
Именно это исходное признание иррациональности самого человеческого бытия и заставило Л. Шестова пересмотреть отношение к прошлому философскому наследию. Мыслитель подчеркивает в своих работах, что, будучи научной, традиционная европейская мысль от Сократа до Гегеля не замечала человека. Философы вырабатывали ценности, не соотносимые с реальной человеческой жизнью. Человеческая жизнь, замечает русский философ, есть колоссальная трагедия. Это трагедия старого Лира, обманутого дочерьми, трагедия Гамлета, Анны Карениной, толстовского Ивана Ильича, героя «Записок из подполья», трагедия человеческого одиночества. Л. Шестов усиленно из произведения в произведение как бы наслаивает описание одной трагедии на другую, подводя читателя к мысли, что, коль скоро вся человеческая жизнь есть трагедия, то и соответствующей ей философией должна быть «философия трагедии». Это, безусловно, нелицеприятная философия, рассуждает Л. Шестов, но она близка, по его мнению, подлинной проблематике человека, она искренна и правдива, в отличие, скажем, от гегелевской, ибо последняя просто ложна.
Рассуждения автора «Философии трагедии» чрезвычайно интересны (стоит отметить, что они и написаны блестящим языком), но не столь уж безобидны. Появление этого взгляда прямым образом связано с переоценкой всех ценностей, выработанных европейской культурой, то есть ценностей, на которые человечество ориентировалось уже в течение почти двух с половиной тысячелетий. Старые ценности ложны, вследствие этого абсолютно ложен весь европейский гуманизм. Он просто гибнет перед всей человеческой трагедией.
Хотел этого Шестов сам или не хотел, но за критикой рационализма европейской культуры стоял поход против гуманизма по тропе, проложенной Ф. Ницше. И русский мыслитель его начал.
Все просто: необходимо человеческое бытие принять таким, какое оно есть, то есть принять как трагическое, опровергнуть как совершенно ложные старые философские доктрины, разрабатывающие проблемы разумного объяснения мира, сбросить со счета сострадание к человеку, которым было проникнуто европейское искусство и, в большей степени, русская классическая литература. На деле же это значит: впасть в кажимость нейтральности своей позиции по отношению к реальным проблемам, волнующим человечество и встать «по ту сторону добра и зла». Налицо старая сущность в ином оригинальном оформлении.
Таким образом, можно сказать, что в лице Л. Шестова мы имеем дело не только с неоднозначным оригинальным вариантом философской культуры России, но и уникальным взглядом на проблему человека в мировой философии в целом. Здесь присутствует стремление обнажить одну из самых заостренных проблем современного видения человека - проблему его трагедийности собственного бытия, исторического, социального существования на основе его - человека - иррациональной трактовки, поскольку последняя, как раз по мысли этого философа, и является единственно правомерной, все же остальные просто иллюзорны, ложны. Такая позиция вполне вписывается в социокультурные, политические, личностно-экзистенциальные контексты современного существования человека [3]. Неустойчивость человеческого бытия сегодня все более подпитывают именно подобные трактовки человека - человека как существа по своей сути трагического, пытающегося не просто принять этот мир трагедии через «философию трагедии», а попытаться найти, или хотя бы обозначить возможные выходы из этого положения, какими бы пессимистическими они ни были. Поэтому обращение к текстам, идеям, культур-философским вариациям Л. Шестова, на наш взгляд, сегодня является крайне актуальным.