Вместе с тем право творить на русском они защищали от украинско-народного направления, усилившегося в ходе национального возрождения Галиции. Внешние обстоятельства делали возможным и русское, и украинское национальное движение в Угорской Руси. Уже в 50-е гг. австрийское правительство стало стеснять деятельность Добрянского и Духновича3. Свое сближение с русинскими комитатами венское правительство поспешило использовать для проникновения немецкого элемента в Венгрии. Добрянского перевели в Вену. Но и германизация была не очень долгой. Уже с начала 60-х гг. имела место мадьяризация Угорской Руси. В 1867 г., когда окончательно возник дуализм Австро-Венгрии, край оказался в полном распоряжении мадьяр, наблюдалась последовательная и неуклонная мадьяризация. Наступил застой в национальной жизни, усилился поток эмигрантов в США. Так постепенно замирало пламя национального возрождения Угорской Руси, ярко вспыхнувшее в 1849 г.
Закончил свою статью Георгий словами о том, что Драгоманов когда-то дал Аннибалову клятву: делать хоть что-нибудь для Угорской Руси и ее народа. Эта клятва после его смерти была забыта. Кто знает, может быть, теперь о ней вспомнят. Обстоятельства неожиданно сблизили 1849 и 1914 гг., и ставить точку в развитии угрорусской народности еще рано (Вернадский 1915а: 17). Пиетет к М.П. Драгоманову, который Георгий Владимирович испытывал всю жизнь, был во многом связан именно с его позицией в русинском вопросе.
Статья молодого историка подкупает, с одной стороны, глубокой привязанностью к русинам, с другой - тем, что он не хотел лакировать историческую действительность, показывал ее во всей сложности и многозначности. Он отнюдь не был квасным патриотом - видел недостатки и в политике своей страны. Впрочем, не стоит забывать и о том, что в то время происходил очередной всплеск интереса к политической борьбе - не такой, конечно, как в 1905-1907 гг., но значительный.
В другой статье того времени ученый писал: «Если бы Россия придерживалась определенной славянской политики, она могла бы быть затронута венгерской революцией, поскольку речь шла о судьбе Угорской Руси и других славян Венгрии». Но под руководством К.В. Нессельроде такой целенаправленной политики не было. Само существование угорских руснаков явилось неожиданностью для офицеров русской армии (Вернадский 1915b: 82).
С того времени и на всю жизнь русины стали своего рода талисманом, который всегда был с Георгием Вернадским, в его сердце. Кстати, незадолго до того, как покинуть этот мир, историк сделал этой статье изящный «апгрейт» и поместил ее в сборник, посвященный 60-летию друга и коллеги из Пуэрто-Рико (Ьberlieferung und Auftrag 1972).
Свою любовь к русинам историк увез собой и в эмиграцию. К сожалению, в Праге он еще не вел дневников. Сохранилось письмо М.А. Критского4, в котором он спрашивает Г. Вернадского: «Что это Вы делали в Карпатской Руси? Наверное, там много любопытного. Буду очень рад, если поделитесь впечатлениями» (BARb: 43)5. Мы досадно мало знаем об этой поездке. Георгий и его жена Нина переехали в Прагу из Афин в феврале 1922 г. Еще только обосновавшись на брегах Влтавы, Георгий отправился туда, где хотел побывать с юности. Письмо, кстати, свидетельствует о широком интересе русских к Карпатской Руси. Интерес Критского - типичного представителя русской эмиграции - можно сказать, своего рода лакмусовая бумажка, свидетельствующая о степени его заинтересованности.
Вполне возможно, что выезжал историк не только для того, чтобы своими глазами увидеть столь увлекавший его с детства мир. Он активно и плодотворно работал в области образования. Родник образовательной деятельности русской эмиграции пробивался в то время и здесь. Правда, «русских эмигрантов там было наперечет и, тем не менее, средняя посещаемость лекций была значительно выше» (Савицкий 2001/2002: 125). Возможно, Георгий был послан с некой инспекцией или для обмена опытом, но, определенно, он использовал эту поездку, чтобы получить все от встречи со своей юношеской мечтой.
Самое удивительное, что эту любовь историк перенес и через океан. Уже перед самой войной Г. Вернадский, опираясь на свои грандиозные знания, написал интересную статью о европейской «зоне беспокойства», которой, по его мнению, к тому времени стали не Балканы (хотя и там напряжение сохранялось), а страны Центральной Европы. Он показывает, что проблемы этих стран уходят далеко в прошлое. Включение в великие империи имело и благоприятные, и неблагоприятные последствия. Австрия, например, начала с угнетения национальностей, а пришла к идее автономии; Россия же двигалась в противоположном направлении (Vernadsky 1939: 258). Бывали, впрочем, и периоды самостоятельности (Польша, Венгрия и др.).
Историк объясняет судьбу этих государств тем, что экономика их носила аграрный характер, отличалась чертой, которую не совсем верно называют «феодализмом». Если на Западе крепостничество исчезло довольно рано, то в странах к востоку от Эльбы оно задержалось еще на несколько столетий (Vernadsky 1939: 262-263). Эти страны часто становились жертвой соседних могущественных государств, но и сами (например, Польша) иной раз имели империалистические замыслы. Версальский договор заложил под эти государства мину замедленного действия. Судьба их теперь зависит от победы в войне. Если победит Германия, то она сделает из них протектораты, подобные Богемии.
Что в конечном итоге ожидать от нынешней политики России, неясно. Если победят Британия и Франция, то они планируют независимость этих государств. Хотя это не значит, что все будет легко. Историку рисовалась некая федерация по примеру Швейцарии. Эта федерация могла бы в первую очередь включить в себя Польшу, Богемию и Моравию, Словакию, «Карпато-Украину» и Венгрию. Под Польшей подразумевается собственно Польша - область, где поляки составляют большинство населения. Западная Украина и Западная Белоруссия находятся в орбите Белоруссии и Украины. Но «Карпато-Украина», которая никогда не была частью России, принадлежит Центральной Европе географически и должна принадлежать ей политически. Включение Румынии очень важно, т. к. это позволило бы контролировать низовья Дуная и иметь выход в Черное море. Но появляется проблема с политическим устройством, ведь Румыния - монархия. Впрочем, есть и многие другие вопросы в связи с этой конфедерацией (Vernadsky 1939: 270-272).
На такой подход к «Карпато-Украине» русского историка обратил внимание прекрасный знаток творчества Георгия Вернадского американский историк Ч.Дж. Гальперин (Halperin 1985: 100). Действительно, это на первый взгляд кажется странным: Евразия, о которой так много рассуждал Вернадский, включает в себя и Украину, и Белоруссию, но не «Карпато-Украину». Как объяснить этот феномен? Вопрос нуждается в дальнейшем изучении, но, на наш взгляд, нельзя здесь не заметить удивительной прозорливости русского историка, как будто предвидевшего нынешнее новое русинское возрождение, остро ставящее под вопрос пребывание «Карпато-Украины» в составе сегодняшней Украины.
Вернадский любил страны и регионы Восточной (Центральной Восточной) Европы, но его любовь с юных лет - Закарпатская Русь. Даже наблюдая у рецензируемого автора яркую картину российской цивилизации, он призывал не забывать о «современной культуре поляков, чехов и других славян», имея в виду любимых русинов (Vernadsky 1948).
Большой информативный курс историк прочитал в Колумбийском университете в 1944-1945 гг. Особый интерес для характеристики взглядов Вернадского в то время представляет завершающая лекция (15 января І945 г.). Он рисует весьма яркую и, что особенно важно, сочувственную по отношению к СССР и его политике картину. Ее не портит и присоединение прибалтийских республик: они ведь не аннексированы, и в любом случае если не политическая, то культурная автономия им точно гарантирована. Вернадский был не против присоединения и Закарпатья: в конце концов, карпатские русины всегда были недовольны политикой Чехословакии (BARc 96).
Предположительно в 1938 г. Георгий написал статью «Князь Трубецкой и украинский вопрос» (Дворниченко 2015), которая была опубликована лишь недавно. Она начинается с бесспорного утверждения о том, что «украинский вопрос является одним из самых сложных и больных вопросов в истории русского самопознания». Для разрешения украинского вопроса не подходит ни программа механического и принудительного «единства», ни механический разрыв между двумя народами и двумя культурами. Вопрос может быть разрешен лишь на почве добровольного и единодушного единения, признания каждым из двух народов ценности и свободы не только своей культуры, но и культуры другого, взаимного уважения и взаимного интереса.
Далее историк пишет о том, что русский и украинский народы не только имеют один корень, но и вместе проделали уже большой исторический путь и добились громадных исторических результатов. Именно в сотрудничестве русские и украинцы создали великое государство, великий союз народов Россию-Евразию, самодовлеющий материк. Если отрезать от этого материка Украину в географическом смысле в границах нынешней Украинской Советской Республики, как того хотят крайние самостийники, то это губительно для Украины и украинской культуры. Это было бы искусственное ограничение деятельности украинского народа, он был бы загнан в узкие провинциальные рамки, тогда как исторически перед ним, как и перед народом русским, открыта вся Евразия.
Ни в коем случае нельзя забывать общие украинско-русские культурные основы. Необходимо единение, понимание друг друга, сотрудничество друг с другом, уважение друг к другу. Общим делом могло бы стать возрождение Карпатской Руси. Украинское дело в Карпатах есть русское дело!
Творчество А.В. Флоровского хорошо изученным не назовешь. Тут явно нужна солидная монография. Проблемами истории Карпатской Руси историк увлекся, будучи в Одессе, где служил в Новороссийском университете. Уже тогда он заинтересовался жизнью и деятельностью Ивана Семеновича Орлая. В одесском издании вышла статья, где фигурировали этот выдающийся русин и его заметки (Флоровский 1912: 15-18).
И вот, уже в эмиграции в Праге в 1928 г. Флоровский развивает свои наблюдения (Досталь 2011): все эти трудные годы он не забывал об Орлае, помнил о русинах! Иван Семенович Орлай - выдающийся деятель русинского просвещения (Кубасов 1905). Он, пожалуй, больше всех сделал для того, чтобы познакомить русское общество с положением своей родины (Свенцицкий 1906: 292).
По мнению крупного знатока проблемы И.С. Свенцицкого, «деятельность Орлая в России... можно определить как одно из самых живых культурных звеньев, соединявших в первой трети XIX в. Карпатскую Русь с Россией» (Свенцицкий 1906: 297). В наши дни изучением жизни и творчества И.С. Орлая плодотворно занимается профессор из Ужгорода Д.Д. Данилюк. Им опубликована большая часть научного наследия Орлая (Іван Семенович Орлай 2007). Немало страниц ученый посвятил творчеству Орлая и в своей книге об исторической мысли Закарпатья (Данилюк 2009).
Для сотрудников Санкт-Петербургского государственного университета Орлай особенно интересен. Дело в том, что он не только написал две статьи по истории Карпатской Руси и установил контакт с современными ему учеными-этнографами (З. Ходаковским и П.И. Кеппеном)6, чем, собственно, и содействовал пробуждению интереса у русских ученых к Карпатской Руси. И.С. Орлай был непосредственно причастен к вызову карпаторусских ученых М.А. Балугьянского, В.Г. Кукольника и П.Д. Лодия7 в Россию. Каждая из этих фигур интересна. Но нам наиболее интересен Михаил Андреевич Балугьянский, который стал первым ректором преобразованного в 1819 г. Петербургского университета (Косачевская 1971). Именно Орлай сделал больше всех для прибытия этого славного деятеля в Петербург.
Флоровский извлек из архива канцелярии одесского градоначальника интереснейший документ - записки И.С. Орлая. Историк написал об этих записках статью, хранящуюся в архиве РАН. В архивных документах отмечено, что статья опубликована в Карпатской Руси, скорее всего, в Ужгороде. Нам пока не удалось найти следы той публикации, что, в общем-то, неудивительно, если учесть годы, когда это происходило. Так что статья изучена по архивному оригиналу. Он, похоже, не привлекал внимания исследователей. Во всяком случае, в довольно содержательном обзоре архива историка эта статья даже не упомянута (Лаптева 2014).
Статья написана к столетию со дня смерти Орлая (умер в феврале 1829 г.). Интересно само происхождение заметок Орлая. Дело в том, что в последний период его жизни (конец 1828 г.) с обязанностями в знаменитом Ришельевском лицее он совмещал должность цензора. По поручению одесского градоначальника он изучил партию иностранных книг, присланных на имя одного кишиневского жителя. Среди книг был французский словарь (Mac Carthy Т. Nouvean dictio-nuaire geographique universelle. Paris, 1824). Цензор сразу решил, что передавать его адресату нельзя, поскольку в словаре шла речь (подумать только!) об убийстве Павла Первого и была какая-то не очень приличная ремарка в адрес дворца российского государя (АРАН: 2-3). Это сейчас кажется неким курьезом, ведь вся эта предосудительная информация занимает не более половины страницы и явно теряется на фоне более чем тысячи страниц сочинения, но так тогда работала цензура.
Покончив со своими должностными обязанностями, цензор преобразился в критика, установив, что вдобавок к неуместным выражениям «сочинитель обнаружил свое невежество в знаниях исторических». Очень внимательно, с большим интересом просматривал Орлай все справки французского автора о его родном крае и живо отзывался по поводу неточностей и неправильных сведений. Мы, конечно, не будем подробно пересказывать статью Флоровского, но важнейшие моменты, связанные прежде всего с русинами, осветить стоит.