Другой проблемой были пограничные конфликты, история которых тянулась не одно десятилетие. Извилистая линия русско-польской границы, установленной Ан- друсовским перемирием 1667 г. и Вечным миром 1686 г., не имела естественных преград и какого-либо национального размежевания и была легко проходима для различных разбойничьих шаек по обе стороны границы, которая была для них удачным убежищем. Если в самодержавной России власти могли обеспечить розыск и наказание виновных в грабежах, то в шляхетской республике власти страны не имели никаких средств воздействия на дворян, предоставлявших убежище шайкам или прямо подталкивавшим их к нападениям.
Ситуация на границе резко усложнилась с 1754 г., когда в Петербурге решили в одностороннем порядке (так как согласие на это с польской стороны мог дать только сейм, который никак не мог начать свою работу (учитывая наличие права «liberum veto», то есть необходимости согласия всех без исключения депутатов сейма, чего добиться никогда не удавалось, учитывая постоянные внутрипольские конфликты) провести демаркацию границы, установив на ней форпосты. Линия была проведена по русским картам или просто по представлениям русских, и с польской стороны многие шляхтичи были крайне недовольны тем, что часть земель, которые они считали своими, теперь оказалась за линией русских форпостов. Шляхта стала решать проблему своими силами, в том числе и собрав сотни людей со своей стороны, захватывая форпосты, которые обороняли обычно всего 2-4 солдата.
Представления русской дипломатии королю и властям Речи Посполитой по традиции результата не имели, и в Петербурге все более раздражались.
6 августа 1759 г. Воейкову был отправлен рескрипт, в котором утверждалось, что «непрестанные обиды и злодеяния от поляков (...) в здешней стороне столько уже распространились, что... таковые наглые от поляков оскорбления не можем мы долее сносить». На польскую территорию отправляется российская воинская команда в 100 человек для поимки одного из бесчинствовавших на русских территориях шляхтича. Шляхтич Ивановский был схвачен и отвезен в России сидеть в тюрьме до тех пор, пока он не возместит убытки русским15. Это было первой за годы правления Елизаветы Петровны силовой акцией русских против польских шляхтичей. В Петербурге опасались возможной реакции в Польше на такие меры, Воейкову было предписано внимательно следить за ней, но никаких последствий, кроме вялых жалоб посланнику, не было. Впрочем, и ситуацию на границе такая мера не изменила - известия о вооруженных нападениях с польской стороны на форпосты или русские воинские команды на границе со всеми подробностями продолжали постоянно упоминаться в дипломатической переписке. В Петербурге снова решили использовать силу, и в январе 1761 г. Воейкову сообщили о том, что русские военные команды вывели из приграничных земель Речи Посполитой 7 шляхтичей, нарушавших королевские указы о возвращении русских беглых (двоих из задержанных быстро отпустили, так как выяснилось, что беглых у них нет)16.
Тем не менее при Петре III, в апреле 1762 г. Воейкову, который уже знал о своем отзыве с поста посланника в Польше (указ был подписан 16 марта), из Петербурга снова писали о польских нападениях, что «такие наезды, обиды и грабительства делаются, что уже не могут больше стерпимы быть»17.
Аналогичным образом Воейков передавал и представления русского двора в защиту прав православных в Речи Посполитой и также не имел никакого успеха в этом деле, что также вызывало в русской столице негодование, что обиды единоверным со стороны польских католиков «нам не только бесславны, но весьма уже нетерпимы стали»18.
В целом генерал Воейков был хорошим исполнителем, стараясь тщательно выполнять данные ему поручения, но сам как дипломат не высказывал каких-либо новых идей, не выдвигал собственных инициатив. Канцлер Воронцов иногда делал ему замечания - например, почему Воейков не прислал в Петербург копию королевского универсала о созыве сейма, который Август III уже рассылает по Польше19, или же почему посланник не сообщил, какой же ответ он отправил графу Потоцкому, упоминая о его жалобе20 - то есть Воейков не знал особенностей работы дипломата и, если ему прямо этого не предписывали, не предпринимал инициативы.
Переговоры, которые Воейков проводил с сенаторами и официальными лицами Речи Посполитой, показывают нам, что он был достаточно уверен в себе и мог находить аргументы для отстаивания позиции своего руководства. Польские порядки ему явно не нравились, он не понимал их, отзывался негативно и в реляциях часто раздражался от своего бессилия что-либо поменять в нужном его стране направлении. Были и личные мотивы - польский почтмейстер Биберштейн пригласил Воейкова к себе среди прочих важных персон и иностранных посланников на прием по случаю визита в Варшаву барона Александра Строганова и его жены Анны Михайловны, единственной дочери канцлера Воронцова, следовавших в Вену. Гости уже собрались, и в этот момент в пустом пока зале приемов взорвался пороховой заряд, подложенный в печь. Осколки печи чудом миновали хозяина дома, и Воейков, проклиная здешние раздоры, возмущался тем, что поляки в своей ненависти друг к другу не щадят и невиновных. Целью покушения, как предполагали в Варшаве, были Брюль и Мнишек, но польский историк В. Конопчиньский, исследуя этот эпизод, посчитал его провокацией, имевшей целью вызвать негодование против Чарторыйских. Расследование столь важного дела, по словам польского историка, практически не велось21, и тот же Воейков со своей стороны тоже больше не упоминал об этом происшествии.
Некоторые наблюдения посланника Воейкова повлияли на русскую политику в отношении Польши. Так, 8 марта 1760 г. Воейков писал, что, как он может заметить, большая часть магнатов и шляхты в воеводствах Познанском, Сирадзском, Калишском, Ленчицком и др. смежных с прусскими владениями территорий Великой Польши, где находились тылы русской армии и она сама зимовала там каждый год Семилетней войны, «весьма более доброжелательствуют стороне прусской», но стараются такие чувства скрывать, однако при нужном поводе могут это проявить и открыто22. Эти слова были отчеркнуты на полях, вероятно, канцлером Воронцовым. 8 октября 1761 г. рескрипт из Петербурга напоминал Воейкову цитированные выше слова, а также сообщал об аналогичных опасениях командующего Заграничной армией фельдмаршала А.Б. Бутурлина, что великопольская шляхта может поднять конфедерацию против короля и русских войск в Польше. В связи с этим русский двор решил разместить в Познани и ее окрестностях 12-тысячный корпус генерала Волконского (бывшего посланника в Польше) с целью предотвращения всех возможных беспокойств23. После размещения войск Воейков несколько раз уверенно докладывал, что никакой опасности конфедерации в Великой Польше теперь нет.
Сейм 1760 г. не состоялся также во многом из-за того, что Воейков уверял, что в инструкциях сеймовых депутатов из Великой Польши будут внесены лишь жалобы на русские войска, и получил из Петербурга в ответ распоряжение постараться «разорвать» сейм, то есть распустить его, чтобы он не принял никаких решений, и посланник говорил об этом с первым министром Брюлем, и тот, по своим мотивам, поддержал идею срыва сейма (Воейков позже отметил, что желающих разорвать сейм было очень много). Сейм 1760 г., как и все предыдущие, тоже в итоге был распущен, не приняв никаких решений24.
При Петре III 14 марта 1762 г. Воейков был отозван с поста посланника в Варшаве и направлен в Заграничную армию, где ему довелось стать последним русским губернатором Восточной Пруссии, а затем он был губернатором киевским и новороссийским, больше дипломатическими делами не занимаясь.
На место Воейкова в новом ранге чрезвычайного посла в Варшаву отправлялся самый опытный российский дипломат того времени - курляндец граф Г.К. Кейзерлинг, бывший посол в Вене и глава русской делегации на намечавшийся в 1761 г. мирный общеевропейский конгресс в Аугсбурге. О роли Кейзерлинга ярко говорит тот факт, что сам канцлер Воронцов, не имея собственного дипломатического опыта, сделал его своим консультантом, время от времени запрашивая у Кейзерлинга мнение по тем или иным внешнеполитическим делам. Кейзер- линг хорошо знал польские дела, дважды в прошлом работая здесь в роли российского представителя. К нему в помощь переводился из Гданьска Ян Ржичевский, бывший до начала Семилетней войны российским резидентом в Варшаве и прекрасно знавший польские дела, работая в российской миссии в Варшаве в качестве помощника секретаря посольства Петра Голембовского, являвшегося резидентом в Польше, а после его смерти в 1748 г. заняв это место. При Екатерине II в начале осени 1762 г. Кейзер- линг получит ранг чрезвычайного и полномочного посла в Варшаве, то есть самый высокий из всех возможных рангов дипломата (хотя в 1756 г. в Варшаве русские интересы представлял только секретарь посольства).
Эти назначения представляются больше соответствующими интересам России в Польше, чем назначение посланником генерала, незнакомого с польскими политическими особенностями и не имеющего опыта ведения дипломатической работы в качестве официального представителя России при европейском дворе. Воейков был мало приспособлен к роли дипломата вообще, а тем более русского представителя в Речи Посполитой, государственное устройство которой кардинально отличалось не только от России, но и от остальных европейских государств. Огромную роль в польской политике играли магнаты и шляхта, что не уставал подчеркивать, например, российский резидент в Варшаве П. Голембовский в 1740-е гг.25, предупреждая, что русским офицерам-эмиссарам не понять всей сложности местной политики. Воейков же, хотя и с подачи Петербурга, встал на сторону одной из противоборствующих групп - королевского двора, негативно относясь к другой - партии Чарторыйских, с которой он не поддерживал контактов. Его предшественник в Варшаве опытный дипломат Генрих Гросс писал, что Чарторыйские - «честнейшие и умнейшие люди всей нации»26 и что «партия Чарторыйских никогда в презрение не войдет»27, и относился к ним соответственно, и вполне справедливо - племянник князей Чарторый- ских граф Станислав Понятовский-младший станет последним польским королем после смерти Августа III в 1763 г.
Небольшая по длительности работа в Варшаве Воейкова не нанесла никакого ущерба позициям России в Речи Посполитой, учитывая резкие перемены русской внешней политики в 1761-1762 гг., но в целом могла быть куда успешнее, и выбор генерала Воейкова в качестве российского представителя в Польско-Литовском содружестве нельзя признать удачным, что в целом характерно для первых назначений нового канцлера М.И. Воронцова, не имевшего опыта дипломатической работы за границей и в целом сильно уступавшего по деловым качествам своему предшественнику канцлеру А.П. Бестужеву-Рюмину.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Konopczynski W. Polska w dobie wojny siedmioletniej. T. 1-2. Krakow-Warszawa, 19091911.
2 Носов Б.В. Установление российского господства в Речи Посполитой. 1756-1768. М., 2004. См. также: Анисимов М.Ю. Планы России в отношении Польши во время Семилетней войны (по поводу работы Б.В. Носова) // Отечественная история. 2008. № 5. С. 172-178.
3 Анисимов М.Ю. Семилетняя война и российская дипломатия в 1756-1763 гг. М., 2014. С. 376-447.
4 Подробнее: Анисимов М.Ю. Российская дипломатия в Европе в середине XVIII века (От Ахенского мира до Семилетней войны). М., 2012. С. 234-276.
5 Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ). Ф. 79 (Сношения России с Польшей). Оп. 1. 1758 г. Д. 6. Л. 173об.
6 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Эл. издание. М.: БизнесСофт, 2005 (1 диск DVD). Глава IV. 1759 г.
7 Там же.
8 Август Чарторыйский, воевода русский (Русь - Галиция).
9 От фр. - ссоры, споры, кляузы.
10 В значении «ничтожному», «неавторитетному».
11 АВПРИ. Ф. 80 (Варшавская миссия). Оп. 1. 17601761 гг. Д. 610. Л. 94, 95об., 99об.
12 Там же. Л. 152об.
13 Там же. Л. 239.
14 Там же. Л. 198.
15 Там же. Ф. 79 (Сношения России с Польшей). Оп. 1. 1760 г. Д. 5. Л. 43.
16 Там же. 1761 г. Д. 5. Л. 34-36об.
17 Там же. 1762 г. Д.5. Л. 81.
18 Там же. 1761 г. Д. 5. Л. 183.
19 Там же. 1760 г. Д. 5. Л. 175-175об.
20 Там же. 1761 г. Д. 5. Л. 20.
21 Konopczynski W. Pierwsza «bomba» w Warszawie // Konopczynski W. Od Sobieskiego do Kosciuszki. Krakow, 1921. S. 160, 164.
22 АВПРИ. Ф. 80 (Варшавская миссия). Оп. 1. 17601761 гг. Д. 610. Л. 64об.
23 Там же. Ф. 79 (Сношения России с Польшей). Оп.1. 1761 г. Д. 5. Л. 330-331.
24 Там же. Ф. 80 (Варшавская миссия). Оп. 1. 17601761 гг. Д. 610. Л. 156.
25 Там же, Ф. 79 (Сношения России с Польшей). Оп 1.1747 г. Д. 8а. Л. 174-193об.
26 Там же. 1754 г. Д. 5. Л. 239об.-240.
27 Там же. Л. 100.