Образ Волохова травестировал миф Нового человека, влиятельную идеологему того времени. Рожденный в умах христианской Европы, этот базовый конструкт утопической традиции прочно укоренился в русском сознании. Как считает авторитетный французский исследователь Л. Гелллер, посвятивший ряд работ этой теме, «всем известна огромная роль этого мифа в русской культуре, начиная с христианского Homo novus, а кончая „новыми людьми“, рожденными в воображении позитивистов, нигилистов, революционеров XIX века.» [Геллер 2012-2013: 76].
В своей пародийности Волохов вышел даже хуже Базарова, за которого несколькими годами ранее пришлось оправдываться Тургеневу. «Базаров чуть не произвел междоусобной войны», - писал Шелгунов, назвав тургеневский персонаж «прототипом Марка» [Шелгунов 1958: 246]. При этом критик счел, что «Базаров лучезарнее, чище, светлее». Добавим, что образ возвысила смерть героя «Отцов и детей», превратив карикатуру в трагедию.
Возможно, Гончарову даже простили бы, если б он изобразил Волохова так, как позже Достоевский - «Бесов». «.по нашему мнению, - писал Салтыков Щедрин, - если обличать человека, нового человека, одержимого современными тенденциями, то следует обличать его до конца» [Салтыков-Щедрин 1958: 210-211]. Но Гончаров, как казалось, не обличал всерьез, а грубо замазывал «новых людей» черной краской: «Для изображения же Марка г. Гончаров опустил кисть в сажу и с плеча, вершковыми полосами, нарисовал всклокоченную фигуру, вроде бежавшего из рудников каторжника» Склонность видеть образ Марка исключительно в черных тонах сохраняют и некоторые современные исследо-ватели: «Та разновидность общественного деятеля, которую нарисовал Гончаров, явилась самой постыдной и зловред-ной для России, поскольку связана с проповедью вседозволенности, с разнузданным отрицанием всех положительных понятий, в том числе таких, как добро, справедливость, милосердие». Закономерно, что такое понимание персонажа ведет к принижению его роли в художественной вселенной «Обрыва», упрощению нарративной структуры произведе-ния: «Но в глубинной концепции романа образ Волохова занимает не главное место, хотя он и вводится в действие уже во второй его части. Основное внимание автора сосредоточено на эволюции Райского и Веры. Тема „Обрыва“ связана в первую очередь с этими персонажами» [Материалы... 1994: 205-206]. [Шелгунов 1958: 246].
В русской литературе XIX в. положительный образ новых людей строился, главным образом, под влиянием двух традиций: патерика и дохристианской героики1. Примером первой нарративной модели может служить Рахметов Н. Г. Чернышевского («Что делать?») - вослед ученым XX столетия современные литературоведы находят в изображении революционера-аскета отзвук житийной литературы В контексте данной статьи строгое вычленение названных влияний не имеет принципиального значения. Опи-раясь на фундаментальный труд Эриха Аурбаха, мы находим возможным считать древние христианские тексты эпиче-скими [Ауэрбах 1979: 28]. Со своими предшественниками согласен, например, украинский специалист В. Л. Сердюченко: «Образ Рахме-това пронизан христологическими аллюзиями. Западный исследователь (И. Франк. - С. К.) видит в Рахметове „роко-вой сплав между русским религиозным житийным каноном и холодным, бесстрастным английским утилитаризмом“. С ним солидарна И. Паперно, обращающая внимание на то, что история Рахметова сюжетно повторяет „Житие Алек-сея, человека Божия“» [Сердюченко http]. Не все, однако, готовы воспринимать эти аллюзии всерьез. Известный ори-гинальностью суждений Петр Вайль убежден: «Рахметов подан так, что в описании его подвигов сквозит ирония. По-строенное по канонам агиографической литературы (телесные и духовные искушения героя, мученичество, аскетизм), житие Рахметова выглядит анахронизмом и невольно сбивается на пародию. Про самое знаменитое испытание - спа-нье на гвоздях - квартирная хозяйка Рахметова говорит: „Он такой до себя безжалостный“. Все прочие герои - не до-стигающие рахметовского уровня - вызывают еще большее чувство мучительного недоумения. То есть, это чувство вызывают не столько они сами, сколько авторское отношение к ним» [Вайль http]..
Узнаваемую модель героизации создал И. С. Тургенев О героике романов Тургенева пишут давно. Еще в начале XX в. Л. В. Пумпянский предложил термин «культур-но-героический роман».. Как отмечают исследователи, «у претендующего на звание Героя тургеневского персонажа есть непременная, отличающая его от всех негероических лиц черта - сопричастность сфере сверхличного [Савинков, Николаенко 2010: 404]. Примерно в таких же категориях описывает тургеневскую парадигму В. Я. Линков: «Герои не просто частные лица, но носители сверхличного начала <...> Они постоянно пребывают в сфере всеобщего...» [Линков 2006: 17].
В работах последних лет проблема героизации распространяется за пределы анализа темы новых людей. Своеобразный «ренессанс» героики отмечают в русской классической прозе середины XIX в. в целом: «„По- слелермонтовская“ литература будет искать способы и средства для того, чтобы восстановить Героя в его правах и воплотить подлинного, без всякой иронии, Героя своего времени. Особая заслуга в претворении этой задачи принадлежит, безусловно, Тургеневу и его времени - 1850-1870-м гг., для которого тема героизации героя стала звучать чрезвычайно актуально» [Савинков, Николаенко 2010: 404].
Наследование традициям дохристианской героики просматривается у Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. По предположению Н. Д. Тамарченко, в Раскольникове причудливо переплетаются средневековые идеалы аскетизма и мученичества с идеей «героического насилия». Еще более очевидна связь с дохристианской героикой фигуры Андрея Болконского, сохраняющего «изначальный импульс <...> преодоление смерти посредством подвига и славы» [Тамарченко 2009: 264-265]. Героическая установка персонажей, считает Та- марченко, создает «дистанцию, внутреннюю отстраненность от других, если не прямую от них изоляцию» [Тамарченко 2009: 263].
Нетрудно заметить, что приведенные рассуждения современных авторов так или иначе затрагивают проблематику разграничения романа и эпоса и тем самым погружают анализ в контекст теории Бахтина. Исследователь романа, как известно, не подразумевал буквальной эпизации современных жанров (напротив, он говорил о романизации литературного дискурса «Я не утверждал, но подчеркнул в своем докладе, - говорил Бахтин в Заключительном слове на обсуждении доклада „Роман как литературный жанр“ 24 марта 1941 г., - что дело не в влиянии на другие жанры, не об этом речь, но о действии общей силы» [Бахтин 2012: 652]., в основном на примере литературы эпохи Возрождения «Больше всего я занимался романом Возрождения, это моя основная специальность» [Бахтин 2012: 652].). При этом ряд теоретических положений Бахтина предоставляют инструментарий для изучения степени романизации (в бахтинском понимании) русской литературы второй половины XIX столетия. Кроме того, перспективы дальнейшей разработки заслуживает мысль Бахтина о возможности новой формы эпопеи [Бахтин 2012: 648].
Осознанно или нет, в современных работах исследователи приписывают русской классике XIX в. эпические черты. Замечание Тамарченко о дистанции, внутренней отстраненности героических персонажей напрямую перекликается с бахтинской концепцией. Одним из основополагающих критериев, разделяющих эпический и романный дискурсы, Бахтин считал именно дистанцию. Согласно его концепции, положительные образы эпопеи - это фигуры «далевого плана» («эпический образ глубоко пиитетен»). Роман, напротив, - «вольно-насмешливо трезв», его герои неизбежно перемещаются в зону «фамильярного контакта», где нет дистанции и «за все можно хвататься руками» [Бахтин 2012: 562, 629].
Идея «сверхличного» в трактовке героики тургеневских персонажей восходит к эстетической концепции Гегеля. Философ выделял универсальность эпических и трагических героев, которые, в отличие от негероических романных персонажей, одержимы общими целями и не знают пределов личной ограниченности. Бахтин, в свою очередь, писал об общезначимости идеологической позиции эпического героя «в общезначимом и бесспорном эпическом мире» [Бахтин 2012: 88].
Идея героизации - одна из основ сопоставления романа с эпосом. Эпос «не только изображает героев, совершающих подвиги, но он и героизует» [Бахтин 2012: 562]. По мнению Бахтина, «роман тоже может изображать героев», но он отвергает эпическую значительность (не потому, что ее нет в реальности - «и гомеровскую действительность роман показал бы по-иному») [Бахтин 2012: 568]. Критериями разграничения двух пластов литературы становится не жизнь, а характер ее репрезентации: «Именно тон - тон в более глубоком и принципиальном смысле - отличает роман от эпоса» [Бахтин 2012: 562].
Образ Волохова - что с очевидностью выявляет сравнение с Райским - определяется почти исключительно тоном. Персонаж выстроен совершенно по-романному: отсутствует дистанция, происходит фамильяри- зация образа, явно выражено травестийное начало. Если предположить, что отмечаемое в работах XXI в. тяготение к эпическом дискурсу наблюдалось не только в русской художественной прозе второй половины XIX в., но и в критике, то спор об «Обрыве» переносится в совершенно иную плоскость. Дискуссия из идеологической превращается в сугубо литературную, построенную вокруг европейской романной парадигмы. Весьма похоже, что современники подошли к разбору «Обрыва» не с романных, а с противоположных, «эпических», позиций. В этом дискурсе герой не может находиться в зоне непосредственного контакта, он должен быть особенным, возвышающимся над окружающими - именно такими виделись «новые люди» в определенных социальных кругах. С другой стороны, эти же круги были склонны считать общество однородным, поэтому новые герои представлялись универсальными и общезначимыми.
В романе «Обрыв» критика столкнулась с необычным феноменом - решительной, дерзкой демонстрацией всесилия автора в препарировании романного материала - именно романного, а не жизненного. То, что сочинитель волен (или, в глазах некоторых критиков, не волен) отбирать из действительности факты по своему произволу, для современников Гончарова не было ни секретом, ни новостью - именно по этой мерке и оценивался «Обрыв». Но все дело в том, что автор нашумевшего романа манипулировал уже отобранным, романным, материалом, специфическим образом преподнося его читателям. Гончаров почти до абсурда довел принцип «в искусстве важно не что, а как». Двойничество Райского и Волохова - суть воплощение этого принципа, литературная игра с кривыми зеркалами, в которой восприятие персонажа читателем целиком и полностью находится во власти автора, независимо от фабульных ходов и романных фактов.
Гончаров построил образ Волохова в актуальной для того времени романной парадигме второй половины XIX в.; автор, как нам представляется, был занят не столько социально-политическими, сколько сугубо литературными, новаторскими, задачами - что не до конца было оценено его современниками.
Литература
1. Алексеев, П. П. Цивилизационный феномен романа И.А. Гончарова «Обрыв» / П. П. Алексеев // Материалы Международной научной конференции, посвященной 190-летию со дня рождения И.А. Гончарова : сборник статей. - Ульяновск : Корпорация технологий продвижения, 2003. - С. 124-145.
2. Ауэрбах, Э. Мимесис / Э. Ауэрбах. - М. : Прогресс, 1979. - 560 с.
3. Бахтин, М. М. Собрание сочинений : в 7 т. Т. 3: Теория романа (1930-1961 гг.) / М. М. Бахтин. - М. : Языки славянских культур, 2012. - 880 с.
4. Боборыкин, П. Д. Творец «Обломова» (Из личных воспоминаний) / П. Д. Боборыкин // И. А. Гончаров. Очерки. Литературная критика. Письма. Воспоминания современников / сост., вст. ст., прим. Т. В. Громовой. - М. : Правда, 1986. - С. 488-501.
5. Вайль, П. Родная Речь. Уроки Изящной Словесности / П. Вайль, А. Генис. - URL: http://www.lib.ru/PROZA/ WAJLGENIS/literatura.txt (дата обращения: 10.12.2020). - Текст : электронный.
6. Геллер, Л. Мысль нового человека: от чтения к подчинению / Л. Геллер // Филологические записки: Вестник я и языкознания. - 2012-2013. - Вып. 31.. - С. 75-93.
7. Гончаров, И. А. Обрыв / И. А. Гончаров // Полное собрание сочинений и писем : в 20 т. / РАН, Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). Т. 7. Обрыв: Роман в пяти частях / подгот. текста Т. И. Орнатская (при участии А. Ю. Балакина) ; ред. тома Т. А. Лапицкая, В. А. Туниманов. - 2004.
8. Гуськов, С. Н. О некоторых мотивах критики «Обрыва» / С. н. Гуськов // Гончаров: живая перспектива прозы. - Сомбатлей, 2013. - С. 397-404.
9. Гуськов, С. Н. Почему был обруган «Обрыв»? (О некоторых причинах негативной критической рецепции романа) / С. Н. Гуськов // Материалы V Международной научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения И.А. Гончарова : сборник статей. - Ульяновск : Корпорация технологий продвижения, 2012. - С. 279286.
10. Казакова С. К. Таинственная Корделия: О ком грезил Обломов? / С. К. Казакова // Вопросы литературы. - 2019. - № 3. - С. 161-182.
11. Казакова С. К. Обыкновенный случай: «диалог» Гончарова со Скрибом / С. К. Казакова // Вопросы литературы.- 2018. - № 4. - С. 286-300.
12. Короленко, В. Г. Гончаров и «молодое поколение» / В. Г. Короленко // И. А. Гончаров в русской критике. - М. : Худ. лит., 1958. - С. 329-340.
13. Краснощекова, Е. А. И. А. Гончаров: Мир творчества / Е. А. Краснощекова. - СПб. : Изд. Пушкинского фонда, 2012. - 528 с.
14. Линков, В. Я. Тургенев - писатель социального реализма / В. Я. Линков // Тургеневские чтения : сб. ст. / сост. Е. Г. Петраш. - М. : Рус. путь, 2006. - С. 9-27.
15. Материалы Международной конференции, посвященной 180-летию со дня рождения И.А. Гончарова : сборник статей. - Ульяновск : Стрежень, 1994. - 356 с.
16. Молнар, А. Поэзия прозы в творчестве Гончарова / А. Молнар. - Ульяновск : Корпорация технологий продвижения, 2012. - 448 с.
17. Савинков, С. В. Герой и сфера сверхличного в «культурно-исторических» романах Тургенева / С. В. Савинков, Н. В. Николаенко // Универсалии русской литературы : сб. ст. / Воронежский гос. ун-т. - Воронеж : НАУ- КА-ЮНИПРЕСС, 2010. - Вып. 2. - С. 404-419.
18. Салтыков-Щедрин, М. Е. Уличная философия / М. Е. Салтыков-Щедрин // И. А. Гончаров в русской критике. - М. : Худ. лит., 1958. - С. 196-234.
19. Сердюченко, В. Л. Мышкин и Рахметов как ипостаси Спасителя-Христа / В. Л. Сердюченко. - URL: https:// www.booksite.rU/fulltext/0/001/001/033/41.htm (дата обращения: 10.12.2020). - Текст : электронный.
20. Тамарченко, Н. Д. Функции трикстера в русском классическом романе (К методологии исследования) / Н. Д. Тамарченко // Универсалии русской литературы : сб. ст. / Воронежский гос. ун-т. - Воронеж : Изд. дом Алейниковых, 2009. - С. 261-267.
21. Цветаева, М. И. Эпос и логика современной России (Владимир Маяковский и Борис Пастернак) / М. И. Цветаева // Хрестоматия критических материалов. Русская литература рубежа XIX-XX веков. - М. : Айрис Пресс ; Рольф, 1999. - С. 110-128.
22. Шелгунов, Н. В. Талантливая бесталанность / Н. В. Шелгунов // И. А. Гончаров в русской критике. - М. : Худ. лит., 1958. - С. 235-276.
References
1. Alekseev, P. P. (2003). Tsivilizatsionnyi fenomen romana I. A. Goncharova «Obryv» [The Civilization Phenomenon of the Novel by Ivan Goncharov “The Precipice”]. In Materialy Materialy Mezhdunarodnoi nauchnoi konferentsii, posvyash- chennoi 190-letiyu so dnya rozhdeniya I. A. Goncharova: sbornik statei. Ulyanovsk, Korporatsiya tekhnologii prodvizheniya, pp. 124-145.