Ассоциация искусствоведов
Романный герой в эпическом дискурсе (к проблеме рецепции романа «Обрыв» И. А. Гончарова)
Казакова С. К.
Москва, Россия
Аннотация
В статье образ Марка Волохова, героя романа «Обрыв» И.А. Гончарова, трактуется как проявление литературной игры, иронии, создающей поверхностное, утрированное мнение читателей о персонаже. Предполагается, что прием манипулирования суждениями публики был угадан, но не до конца осознан критиками романа. Волохов был воспринят современниками (публикой и критикой) в остром социальном контексте - как представитель новых идей; дискуссия о романе, фактически, свелась к идеологическим спорам.
В работе доказывается, что в «Обрыве» Гончаров мастерски развивает прием «навязывания» субъективной характеристики персонажа (ранее он был применен романистом в «Обыкновенной истории» и «Обломове»).
Задолго до «личного» знакомства читателя с Марком Волоховым информация о нем поступает из внешних источников. В дальнейшем изначально предвзятое мнение о персонаже задает направление интерпретации его поступков читателем.
Ключом к разгадыванию литературной игры романиста может считаться двойничество главного героя Бориса Райского и Марка Волохова (давно замеченное и критиками, и учеными). Гончаров, по существу, подталкивает читателя к применению двойных стандартов в оценке схожего поведения персонажей. Критики сочли это недостатком, непоследовательностью романиста. В статье предлагается иная версия: трактовать двойничество Райского и Волохова как манифестацию доведенного до иронии принципа «в искусстве важно не что, а как».
Прижизненная рецепция «Обрыва» рассматривается в контексте соотнесения эпического и романного дискурсов литературного процесса России второй половины XIX в. Предполагается, что современники Гончарова подошли к разбору «Обрыва» не с романных, а с противоположных, «эпических», позиций. В этом дискурсе герой не может находиться в зоне непосредственного контакта, он должен быть особенным, возвышающимся над окружающими. Образ Марка Волохова, напротив, полностью лишен эпической дистанции - по существу, он травестировал миф Нового человека, влиятельную идеологему того времени, базовый конструкт русской утопической традиции.
Ключевые слова: А. И. Гончаров; ирония; эпос; роман; эпический дискурс; литературное творчество; литературные жанры; литературные сюжеты; литературные образы.
Abstract
A novel character in epic discourse (To the Issue of Reception of the Novel “The Precipice" by Goncharov)
Svetlana K. Kazakova. Association of Art Critics of Russia (Moscow, Russia)
The article addresses one of the most important Goncharov's characters - Mark Volokhov from the novel The Precipice. It is argued that Goncharov deliberately created ambiguous image of the character, ironically forcing the negative superficial impression. It is believed that the technique of the audience opinion manipulation was noticed but not realized to the full by the novel critics. Volokhov was taken by the contemporaries (both critics and readers) in a sharp social context - as a bearer of new ideas; and the discussion of the novel actually boiled down to ideological disputes. The article argues that in his novel, Goncharov masterfully develops the technique of forcing upon readers a subjective characteristic of his personage, which he had earlier used in A Common Story and Oblomov. Long before the readers meet Mark Volokhov “in person”, they get some information about him from outer sources. Later on, the first biased impression about the character channels the further interpretation of his deeds by the reader. The key to the literary game of the novelists may be found in the duality of the main character of the novel Boris Raisky and the secondary character Mark Volokhov (long ago noted by readers and critics). In fact, Goncharov makes his reader apply double standards to the assessment of similar characters'be- haviors. The critics considered it as a drawback and a non-consistency. The article poses a different version: to interpret the duality of Raisky and Volokhov as a manifestation of the principle that it is the how but not the what that is important in art.
The lifetime reception of The Precipice is viewed in the context of comparison of the epic and novel discourses of the literary process of Russia of the second half of the 19th century. Goncharov's contemporaries might have interpreted The Precipice not from the novel positions, but from the opposite epic ones. In such discourse, the character cannot be in the zone of direct contact; he must be different and higher than all other characters. On the contrary, the character of Mark Volokhov is absolutely devoid of epic distance - he actually impersonates a travesty of the myth of a new man, which was an influential ideologeme of the time and a basic construct of the Russian utopian tradition.
Keywords: I. A. Goncharov; irony; epos; novel; epic discourse; literary creative activity; literary genres; literary plots; literary characters.
Последний роман И. А. Гончарова разочаровал критиков. Он не произвел того впечатления, на которое мог бы рассчитывать автор триумфальной «Обыкновенной истории» и «Обломова». Как деликатно выразился в мемуарах П. Д. Боборыкин, «произведения его не оценили как надо». Спустя годы младший современник Гончарова вспоминал, что «на роман накинулась вся тогдашняя грамотная Россия» [Боборыкин 1986: 493]. М. Е. Салтыков-Щедрин, выступивший в печати по горячим следам, выразился гораздо резче: «В „Обрыве“ г. Гончаров похоронил себя: мир его праху» [Салтыков-Щедрин 1958: 268].
Реакция современников на завершающий роман трилогии - относительно белое пятно в гончарововедении. «К рецепции романа „Обрыв“ в критике ученые обращались достаточно редко», - констатирует авторитетный исследователь творчества Гончарова С. Н. Гуськов [Гуськов 2012: 279]. Многое остается не проясненным и по сей день - общая картина журнальных откликов на «Обрыв» «создает впечатление не только гнетущее, но и в высшей степени странное» [Гуськов 2013: 397] «Негативная инерция» прижизненного литературно-критического фона долгие годы определяла восприятие по-следнего романа Гончарова. «„Обрыв“ и в науке о Гончарове воспринимался как самый слабый роман, как грех против художественной правды, как ошибка Гончаров и т. д.» [Гуськов 2013: 403]. Актуальные исследования последних лет, в том числе труды Гончаровской группы Пушкинского дома, свидетельствуют о востребованности новых подходов в изу-чении одного из самых загадочных произведений русского классика..
Отношение к роману определил образ Марка Волохова, циничного нарушителя всевозможных устоев и норм, не лишенного, однако, отрицательного обаяния (именно с ним связана ключевая сюжетная линия - любовная история Веры). Рецензенты придали персонажу смыслообразующую роль; на разборе образа Волохова строили критику «Обрыва». «Вся соль романа г. Гончарова заключается в его герое Марке, - писал Н. В. Шелгунов, - вычеркните Марка - и романа нет, нет жизни, нет страстей, нет интереса» [Шелгунов 1958: 246]. Салтыков-Щедрин утверждал: «Чтобы понять всю суть философии г. Гончарова, необходимо хоть в общих чертах познакомить читателя с физиономией одного из действующих лиц его романа (одного только), Марка Волохова» [Салтыков-Щедрин 1858: 205].
Герой был воспринят современниками (публикой и критикой) в остром социальном контексте - как представитель новых идей. Роман сочли антинигилистическим1. «С Марка Волохова началось резкое охлаждение к Гончарову не только в так называемом „молодом поколении“, но и в прогрессивном обществе вообще. А нельзя забывать, что русское общество было тогда прогрессивно в целом», - писал В. Г. Короленко в 1912 г. [Короленко 1958: 335] Политизированный подход к трактовке фигуры Волохова не удовлетворяет современную науку - он выглядит слишком узким. «Не следовало бы к образу Марка подходить сосредоточенно с идеологических позиций (чем, в част-ности, грешна реакция на роман Гончарова многих его современников)», - считает украинский филолог П. П. Алексе-ев [Алексеев 2003: 132]. По мнению исследователя, «политические оценки <...> при всей убедительности их аргумента-ции все же не снимают проблемы неясности образа». Фигура Марка Волохова остается одной из самых двусмысленных в творчестве романиста; в настоящее время интерес гончарововедов смещается в сторону объяснения художественной функции образа, его роли в архитектуре романа. В приведенном высказывании Короленко сконцентрированы более или менее осознанные представления о воз-можности идейной (или, по меньшей мере, аксиологической) однородности общества в России второй половины XIX в. Играя смыслообразующую роль для дальнейшего развертывания статьи, эти взгляды создают также предпосыл-ки для нового ракурса будущих исследований: выявления специфики адресации русских романистов второй половины столетия. С размышлениями о судьбах нации писатели обращались ко всей России - думающей, прогрессивной, чест-ной и т. д. Этот аспект соборной адресации (как признака эпоса) образно и емко определила Марина Цветаева (в со-вершенно другом контексте - сравнивая современных ей поэтов): «.один читатель - вся Россия <...> чуть ли не хором (ором, собором) <...> Всем залом. Всем веком». Таков, в представлении поэтессы, адресат эпического Маяковского («Ма-яковского нет. Есть - эпос»). У Пастернака, напротив, «сколько читателей <...> столько голов», его «нужно всюду носить с собой, как талисман», и читать «в лесу, одному» [Цветаева 1999: 112].. Родившийся в 1853 г., он как раз и представлял юное поколение пореформенной России, а ко времени написания статьи уже имел возможность поверить свои взгляды исторической дистанцией. Гончаров, как казалось писателю-революционе- ру, «был чисто по-обломовски равнодушен» к тревогам пореформенной России «и скоро совсем потерял ее из виду». Для Короленко были понятны и суровый общественный приговор роману, и несостоявшееся примирение (после гончаровской статьи «Лучше поздно, чем никогда»): «Почему бы, по крайней мере масса общества не могла простить Гончарову его Волохова, во имя его признания реформ, которыми само оно, по-видимому, удовлетворилось, которые, - как можно было бы думать, - приняло и признало? Когда-нибудь историк, быть может, остановится в недоумении перед этим фактом, но теперь мы еще понимаем его. Характерная черта нескольких пореформенных десятилетий состоит в резкой неудовлетворенности: молодежь в ряде сменявших друг друга поколений была охвачена резко антиправительственным настроением» [Короленко 1958: 337]. обрыв роман дискурс волохов гончаров
Образ Волохова критика нашла предвзятым - по существу, Гончарова обвинили в манипулировании мнением публики. «По плану романиста, - писал Шелгунов, - Марк должен был производить на читателя омерзительное впечатление <...> Все слова подобраны автором так искусно, что задуманное впечатление действительно пробуждается» [Шелгунов 1958: 250-260]. Это мнение почти совпадает с мыслью Салтыкова-Щедрина: «.так как автору непременно хочется сделать из него (Волохова - С. К.) демоническую силу, то мы невольно подчиняемся его намерению» [Салтыков-Щедрин 1958: 133]. Проницательности рецензентов нельзя не признать, но задумка романиста, как представляется, была гораздо более изощренной и глубокой.
В «Обрыве» Гончаров мастерски развивает прием «навязывания» субъективной характеристики Статья продолжает серию публикаций, посвященных самобытному приему построения образов И. А. Гончарова. Ранее на примерах «Обыкновенной истории» и «Обломова» было показано, как романист намеренно подталкивает читателя к выводам, которые оказываются слишком поверхностными и даже ложными при внимательном чтении тек-ста. Этот прием мы называем нарративной иронией (см., например, Казакова С. К. Таинственная Корделия: О ком гре-зил Обломов? // Вопросы литературы. 2019. № 3. С. 161-182; Казакова С. К. Обыкновенный случай: «диалог» Гончарова со Скрибом // Вопросы литературы. 2018. № 4. С. 286-300).. Задолго до «личного» знакомства читателя с Марком Волоховым информация о нем поступает из внешних источников: из письма Леонтия Козлова Райскому, со слов других персонажей, передающих городские слухи («Чуть Нила Андреевича не застрелил», - сообщила Татьяна Марковна) или свои экзальтированные впечатления («- Груб, невежя! <...> Собаки его мне шлейф разорвали! - жаловалась Крицкая»). Вполне терпимое, взвешенное мнение о Волохове высказывает Тит Никоныч Ватутин («Он, так сказать, загадка для всех <...> Должно быть, сбился в ранней молодости с прямого пути. Но, кажется, с большими дарованиями и сведениями: мог бы быть полезен.» [Гончаров 2004: 216]); но позиция Ватутина не вызывает доверия читателя, поскольку «дискредитирована» всем известной преувеличенной любезностью «сахарного маркиза». Далее по тексту слухи и сплетни про Волохова проясняются, но не сразу - Гончаров использует свой тщательно разработанный прием отложенного развития темы.
Из сумбурного послания Леонтия Козлова, однокашника Райского, читатель узнает о «скверной привычке» Марка рвать ценные книги из библиотеки Бориса. В глазах учителя древней словесности, заблудившегося в античности, поведение Волохова не имеет оправдания. Но Гончаров внедряет в текст возможность иной оценки.
В какой-то мере вину Марка смягчает то, что библиотека не представляла большой ценности для владельца и уже сама по себе начала разрушаться без должного внимания. Верный своему методу, Гончаров сообщает об этом не сразу, а выдает информацию дозировано. Сначала можно лишь заметить, что по прочтении письма однокашника Райский не испытал ни гнева, ни сожаления. Вспоминая библиоманию Козлова, Борис «смеялся его тревогам насчет библиотеки. „Подарю ее ему“, - подумал он» [Гончаров 2004: 123]. Далее мы узнаем, что двоюродная бабка героя, Татьяна Марковна Бережкова, хотя и управляла его имением весьма рачительно, «не совсем была внимательна к богатой библиотеке, доставшейся Райскому, книги продолжали изводиться в пыли и в прахе старого дома». Кое-что брали сестры - «все-таки до книг до- трогивалась живая рука, и они кое-как уцелели, хотя некоторые, постарее и позамаслен- нее, тронуты были мышами». Погибающее собрание передали «на попечение Леонтия <.> - и старые, запыленные, заплесневелые книги получили новую жизнь, свет и употребление, пока, как видно из письма Козлова, какой-то Марк чуть было не докончил дела мышей» [Гончаров 2004: 191].
Из разговора друзей становится более понятным равнодушие Бориса к отцовским книгам - он считает, что их миссия исчерпана: «Книги! Разве это жизнь? Старые книги сделали свое дело; люди рвутся вперед, ищут улучшить себя, очистить понятия, прогнать туман, условиться поопределительнее в общественных вопросах, в правах, в нравах; наконец, привести в порядок и общественное хозяйство.» [Гончаров 2004: 207].
Как и намеревался, Райский подарил библиотеку Козлову. Тот, конечно, смутился и роскошный подарок принял не сразу, только после угрозы Бориса передать все книги в гимназию. Этого Леонтий вынести не мог: он боялся, что там библиотека совсем пропадет: «Ты не знаешь директора? - с жаром восстал Леонтий и сжал крепко каталог в руках. - Ему столько же дела до книг, сколько мне до духов и помады. Растаскают, разорвут - хуже Марка!» [Гончаров 2004: 205].
Как видно, до книг дела нет никому - ни их хозяину, ни директору гимназии. Так можно ли винить Марка?
История стрельбы в «серьезного человека» Нила Андреича Тычкова, «прославившая» Волохова на весь город, также имеет двойную интерпретацию. Вторую версию изложил сам Марк, поэтому читатель вправе в ней сомневаться, однако аргументы «обвиняемого» выглядят логичными и правдоподобными. По словам Волохова, Нил Андреич первый начал конфликт своими бесцеремонными замечаниями (о том, что резкая и безжалостная критика Тычкова держала в страхе весь город, Гончаров не раз дает понять читателю). Чтобы избавиться от назойливости и дать «урок старому ребенку», Волохов сначала припугнул, прицелившись, а затем выстрелил в воздух. Обиженный Тычков жаловался губернатору, но тот оставил историю без последствий - Правда ли, что вы стреляли по нем? - спросил Райский с любопытством.