Способы регулирования дискурсивной деятельности располагаются полностью в плоскости языка и зависят от способности языковых единиц организовывать «коммуникацию смыслов», то бесконечное «перетекание» идей, которое свойственно про-странству дискурсии в литературной практике. Субъективный характер нарративного смысла проявляет себя в двух ведущих процессах, формирующих нарративный смысл: отношении между субъектом и получателем сообщения и отношении между субъектом высказывания-процесса и высказывания-результата [3, с. 451]. Диалогические отношения названных разновидностей в повествовании рассматриваются Ю. Кристевой как матричные модели нарративного смысла. В выделенных отношениях находит выражение амбивалентный характер катего-рии субъекта, обращенной к дискурсу и к тексту, так, отношения между субъектом и получателем характеризуют условия протекания дискурса, отношения между высказыванием-процессом и высказыванием-результатом отражают связь дискурса и «истории».
Развивая идею матричной модели нарративного смысла, определим системы ролей субъекта, способных определять и детерминировать друг другу в определённых дискурсивных условиях, выделив системные отношения, свойственные собственно коммуникации, прагматике и семантике нарратива. Трансформации моделей, создаваемых диалогом коммуникативных ролей и отношениями между дискурсом и историей, получают экспликацию в системе коммуникативных и нарративных ролей, в организации которых особая роль отведена системе ориентации субъекта. Базовую систему образуют коммуникативные роли, идентичные во всех видах коммуникации, однако их распределение и функции различаются по видам дискурсивных практик. Роли наблюдателя, говорящего и слушающего представляют собой обязательные факторы общения, различающиеся положением в иерархической системе. Позиция наблюдателя, или суперпозиция, аккумулирует обе другие роли, создавая условия большей свободы и отличаясь от двух других системной перспективой, дающей возможность большей объективности. Включение с систему интеракции позиции наблюдателя признается Ю. Хабермасом высшей ступенью конвенционального общения и признаком дискурса как наиболее развитой формы языкового поведения [9, с. 219]. Специфика повествовательного дискурса заключается в доминировании позиции наблюдателя, что находит проявление в особом, конструирующем характере процессов развертывания нарративного смысла, ориентированных на восприятие. Являясь «областью наблюдателя», повествовательный дискурс обнаруживает тенденцию к унификации субъектов, что позволяет Ю. Кристевой утверждать, что пишущий и читающий это одно и же лицо.
В процессе моделирования действительности автор выполняет обе коммуникативные роли, роль субъекта текстопорождения и роль наблюдателя, занимающего системную позицию по отношению к своему собственному индивидуальному опыту и опыту другого. Функция наблюдателя заключается в создании системы точек отсчета, способных служит опорами для декодирования смысла. Сходство позиции получателя поэтического сообщения заключается в выполнении им роли наблюдателя, соотносящего полученное сообщение с идеальной моделью и с собственным миром представлений, что делает его позицию равной позиции создателя текста. Система точек отсчета обозначает узлы пересечения отношений, создающих особую архитектонику дискурса. Появление в тексте повествования фиктивного автора и читателя представляет собой реализацию фигуры наблюдателя, а не реальных участников общения; речь идёт только о спецификации позиции наблюдения остающейся системной, о чём свидетельствует положение названных фигур вне событий. Функции повествователя, реального автора текста и читателя, относятся к собственно дискурсивным, в то время, как роли фиктивного автора и читателя моделируются в тексте и представляют собой текстовые функции. Обе последние роли принадлежат вторичной моделирующей системе, в которой действуют законы вторичного семиозиса. Ю. Кристева придаёт особое значение субъекту повествования, понимая его как автора, включенного в нарративную систему и являющегося только обозначением возможности перехода истории в дискурс, т.е. нулевой позицией. Девальвация фигуры автора в предлагаемой Ю. Кристевой концепции поэтиче-ского языка оборачивается на самом деле «удвоением субъектов», так что нулевая позиция становится в действительности «двоицей», субъектом и получателем. Способность говорящего субъекта «располагать голосом другого», отмеченная Ю. Кристевой, раздвоенность субъекта, творца и наблюдателя одновременно, двойственность позиции автора, включающей «Я» и «другого», выступает в качестве базового отношения, создающего структурную диаду нарратива. Коммуникативные и прагматические основания нарративного смысла создаются доминированием позиции наблюдателя и основной целью литературной коммуникации, которая может быть определена как создание «поля пони-мания».
Другая матричная модель, диалог между высказыванием-процессом и высказыванием-результатом, может получить описание в системе, в которой оппозиция «субъект речи» _ «субъект действия», отражающая отношение между модусом, свойствен-ным наррации, и диктумом, принадлежащим «истории», соотносится с триадой деятельностных перспектив: субъект речи субъект восприятия - субъект рефлексии. Субъект событийного пространства обретает свои свойства только в процессе включения его в акт рассказывания, в котором совершается выбор и окончательное определение субъекта высказывания. Заполнение дискурсивных позиций, «пустых мест», представляет собой взаимное определение коммуникативных ролей и деятельностных перспектив, итогом чего становится формирование нарративных ролей, входящих в конвенциональную систему правил литературной дискурсивной практики. Являясь элементами системы правил, эти роли представляют собой собственно дискурсивные функции, используемые как точки отсчета для кодирования и декодирования смысла. Роль повествователя реализует позицию наблюдателя и субъекта восприятия, роль рефлектора соединяет наблюдателя и перспективу субъекта рефлексии, в роли рассказчика сходятся воедино субъект речи и субъект восприятия, персонаж объединяет в своей роли субъекта действия и субъекта речи.
Взаимоотношения между смысловыми планами нарратива, «историей» и дискурсом, основой которых становятся оппозиция «субъект речи - субъект событий», равно как и формирование дискурсивных функций, оказываются возможными благодаря системе ориентации субъекта, представляющей собой «пустой» знак с «текущей референцией», что придаёт ему высокую степень мобильности и позволяет реализовывать обозначенную систему отношений. Диалог планов в нарративе оказывается возможным благодаря исключительной семантической емкости местоименных форм, выступающих в качестве знаков субъекта. В пространстве дискурса «пустые места» заполняют «пустые знаки», обо-значающие выбранные перспективы мысли и «структуру понимания», закодированную в повествовании с помощью той же системы ориентации.
Используя системный мобильный «знак субъекта», язык создаёт условия для употребления его индивидом в процессе утверждения себя в статусе субъекта речи [10, с. 288]. В акте присвоения языка говорящий использует в качестве ключа системы внутренних референций, свойственных акту речи, средство выражения категории лица и субъекта - «Я». Вслед за осуществлением процесса самоидентификации Я-субъект организует общение, завершая построение актуального плана речи. Процесс самоидентификации в процессе осуществления речевого акта относится к числу базовых, что придаёт исключительную важность системе координат речи, присвоение языка в результате действия этой функции становится определённой последовательностью процедур, языковых операций, осуществляемых с помощью дейктических слов. Действие системных знаков ориентации, соз-данных системой координат «Я - ЗДЕСЬ - СЕЙЧАС», может быть отнесено к диалогическому пространству. Именно диалогическому пространству свойственна амбивалентность и двойственность, возникающая в итоге совмещения двух знаковых сис-тем. Диалогизм подчеркивает момент перехода от субъективности к амбивалентности смысла. Система взаимных репрезентаций (диалогических означающих) конституируют повествование как диалогическую матрицу, в которой возможна игра означающих или чередование субъекта высказывания-процесса и высказывания-результата. Изображая иное, неязыковое пространство, язык объединяет с помощью языковых операций, выполняемых на ос-нове систем ориентации субъекта, диалогическое и монологическое начало в нарративе.
Процесс овладения реальностью совершается благодаря действию закономерностей, свойственных дейктическому указанию, позволяющих учитывать позиции партнеров. Эгоцентрическая и топомнестическая ориентации, принимающие во внимание позицию говорящего и его партнера, упорядочивают изображаемое, переоборудуя актуальное перцептивное пространство в «сцену, на которой говорящий может чувственно воспринимаемыми жестами показывать присутствующее» [11, с. 126]. Дейктические знаки, участвующие в «оптической» организации, в создании поля текущей перцептивной ситуации, выступают одновременно в качестве внутренних «нитей», связывая событие с дейктически заданным местом и формируя тем самым внутреннее единство смысла. Дейктические знаки, имеющие векторную природу, придают событию направленность, отмечая либо («точечно») факт совершения события, либо указывая направленность события к месту, ими обозначенному, или в удалении от него, обеспечивая точную интерпретацию языковых высказываний. Специфика референции дейксиса заключается в их роли указателей на местах пересечения «троп», по которым следует «двигаться сознанию воспринимающего».
Функциональная системность дейктического указания, связывающего место, время и направленность воспроизводимых в языке действий и способствующего интерпретации, наделению смыслом событий, обозначает исходные позиции для анализа системного взаимодействия языковых категорий, определяющего бытие нарратива. В действии дейктических знаков обнаружива-ется, кроме того, уникальное свойство этого языкового явления, его онтологическая системность, внутреннее неразрывное единство трех координат «Я - Здесь - Сейчас», связанное с предназначением системы ориентации обеспечивать факт существования субъекта речи, его бытие в определённых пространственно-временных координатах, факт, обладающий исключительной важностью для дискурсивных процессов. Система ориентации субъекта речи демонстрирует особо тесные связи личного, про-странственного и временного дейксиса и способность дейктиче-ских знаков служить взаимному определению, формирующую различные способы ориентирования сознаний участников общения в условиях ситуативной и «ситуативно далекой» речи. Утраченное в более поздних трактовках дейксиса единство системного указания, является основным условием функциональной дей-ственности системного «знака субъекта», каким является, по нашему мнению, система координат речевого акта, так как именно благодаря этому знаку совершается процесс конституирования («полагания») субъекта высказывания в процессе развертывания дискурса рассказывания. Момент внутреннего единства, согласно нашей гипотезе, образует важнейшие свойство системы коорди-нат, дающее ей способность становиться системообразующим фактором дискурсивной деятельности, позволяющим системе координат выполнять функции, необходимые для формирования «образа мира». Существенной характеристикой системы координат, определяющей её участие в процессе создания функциональной дискурсивной системы, является высокая степень мобильности, проявляющаяся в способности перемещаться в любую позицию в речи.
Понимание языка как механизма ориентации в различных ситуациях употребления позволяет ввести в лингвистический анализ категорию выбора, указывающую на существование «законов системного мышления, проявляющихся в использовании указания в человеческом Языке». Исследование механизма регулирования речи, функция которого состоит во введении «опор» для конструирования и понимания смысла и взаимного ориенти-рования участников общения относительно «пространства» речи, признание особой роли дейксиса в ориентировании речевых действий удивительно точно вписываются в проблематику дискурсивной лингвистики. В порядке речевых действий, создающем репрезентативное поле языкового произведения, действует принцип выбора. Качественная определённость того, на что нацелен в каждом отдельном случае рефлектирующий говорящий «сферически отграничивается от всего того, что не является в данный момент объектом его переживаний» [11, с. 202]. Анализ средств указания в их дискурсивных функциях свидетельствует, что говорящие располагают ограниченным количеством способов указания, позволяющих им, тем не менее, совершать понятный всем адресатам выбор. Функциональная нагрузка дейксиса складывается из предназначения быть опорами для конструирования и понимания, однако, в дискурсивной перспективе открывается эпистемическое предназначение дейктических знаков, дающих возможность участникам общения участвовать в совместной рефлексивной деятельности. Целью общения (этот тезис К. Бюлера звучит удивительно современно) является не просто сообщение готовой информации, но возникновение нового, ещё не данного знания о предметах и явлениях действительности, порождение ментальных объектов, встраивающихся в существующие концептуальные схемы коммуникантов. Роль языкового знака в этом сложном процессе, согласно К. Бюлеру, состоит в показе вещей для наблюдателя или подведении наблюдателя к вещам, в превращении «демонстрируемого» чувственному или логическому видению.
Законы, которым подчиняется языковое поведение субъекта в повествовательном дискурсе, есть законы синтеза. Субъект, способный сводить динамические ментальные феномены воедино, становится центром, способным осуществлять «синтез, создающий единство мира». К этому типу синтеза М. Мерло-Понти относит, в частности, восприятие вещей в пространстве. Этот тип синтеза не связывает несоизмеримые перспективы, а осуществляет переход от одной к другой [7, с. 53]. Система ориентации субъекта в повествовании выполняет роль необходимых для понимания языковых «опор», участвующих именно в такого рода синтезе, в этой функции система ориентации выступает как знак с симультанной направленностью, создающий условия для восприятия смысла. Мобильность системы ориентации и её базовый характер свидетельствуют о её способности стать областью исследования, позволяющей изучать языковые операции, участвующие в реализации отношений синтеза-перехода, необходимых для внутреннего единства семантического мира повествования.
Библиография
1. Фуко М. Археология знания. Киев: Ника-Центр, 1996. 208 с.
2. Гадамер Г.Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991. 368 с.
3. Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог и роман // Французская семиотика. От структурализма к постструктурализму. М.: Прогресс, 2000. С. 427-457.
4. Женетт Ж. Повествовательный дискурс // Фигуры Ш. Работы по поэтике. М.: Изд-во Сабашниковых, 1998. С. 60-276.
5. Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 2. М.: Гнозис, 1994. 206 с.
6. Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: Медиум, 1995. 415 с.
7. Мерло-Понти М. Пространство // Интертекстуальность и текстуальность. Философская мысль Франции: XX век. Воронеж-Томск: Водолей, 1998. С. 27-95.
8. Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. М.: Новое литературное обозрение, 1996. 351 с.
9. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2000. 377 с.
10. Бенвенист Э. Общая лингвистика. Благовещенск: БГК им. А.И. Бодуэна де Куртенэ, 1998. 362 с.
11. Бюлер К. Теория языка: Репрезентативная функция языка / Общ. ред. и коммент. Т.В. Булыгиной. 2-е изд. М.: Прогресс, 2000. 501 с