Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации
Северо-Западный институт управления РАНХиГС
Религиозные основания власти в современном обществе
Кугай А.И.
г. Санкт-Петербург
Аннотация
Целью статьи является раскрытие религиозной структуры, присущей современным механизмам, которые обеспечивают глобальное господство капитала, легитимность политических, экономических и правовых институтов в современном обществе. В статье излагается религиозный механизм, генерирующий способность людей придавать образ и смыл своей жизни в современном обществе. В условиях хрупкости общественного уклада, религия, черпая свою энергию, силу убеждения из собственных оснований, воплощенных в понятиях «спасения», «греха» и «покаяния», соответствующих искупительных практиках, независимо от политики, сохраняет свою системную силу, оставаясь опорой социального порядка, его последней инстанцией.
Ключевые слова: религия, вера, власть, экономическая теология, Бог, рынок, свобода, закон
Аbstract
Religious Foundations of Power in Modern Society
Alexander I. Kugay
Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (North-West Institute of Management of RANEPA), Saint-Petersburg, Russian Federation
The purpose of the article is to reveal the religious structure inherent in modern mechanisms, which ensure global dominance of capital, legitimacy of political, economic and legal institutions in modern society. The article sets out a religious mechanism, generating ability of people to give an image and washed away their life in modern society. In conditions of fragility of the social structure, religion, drawing its energy, the power of persuasion from own foundations embodied in the concepts of «salvation», «sin» and «repentance», relevant redemptive practices, regardless of policy, retain their force, remaining the pillar of the social order, its last resort.
Keywords: religion, faith, power, economic theology, God, market, freedom, law
Основная часть
Как говорится, если Бог решил наказать человека, то лишает его разума, если решил наказать народ - оставляет его без власти. Идея социальной нормализации - краеугольный камень библейского учения. «Нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены». «Посему, противящийся власти, противится Божию установлению» (Рим. 13:2). Очевидно, данная Библейская Заповедь универсальна, поскольку охватывает все возможные властные отношения в мире, созданном Творцом. Основная идея рассказа Редьярда Киплинга «Маугли» состоит в отображении оснований власти и лидерства в животном мире. Промах Акелы в ходе охоты стал признаком утраты легитимности его власти над волчьей стаей.
Поскольку лидер - тот, кто обеспечивает выживание стаи в неблагоприятных условиях среды. Это относится к любой социальной организации - будь то семья, поселок, район, город, регион, нация, мировое сообщество.
Но если власть - есть тактический механизм социальной нормализации, то религия выступает его стратегическим фактором, как система высших - духовно-нравственных императивов, значений и смыслов, которые предписывают человеку определенное поведение с присущими ему переживаниями и мыслями, тем самым, оказывая на него управленческое воздействие [7].
Экономическая теология как парадигма понимания настоящего времени
В последние десятилетия мы стали свидетелями развития «мега-машины» капитализма, построенного для того, чтобы извлекать, максимизировать и накапливать, капитал из максимально возможного числа людей. Новизна этого явления, связанного с цифровизацией [8], заключается в том, что этой «мега-машине» удается извлекать финансовую прибыль во всех аспектах жизни. Учитывая глобальное пространство и широкое проникновение во все социальные подсистемы, включая все сферы общества, природу и личность, эта мега-машина по степени извлечения доходов затмила все, что ей предшествовало. Сегодня повсеместные операции этой мега-машины глубоко укоренились в жизнь отдельных людей и сообществ. Предпосылки этого явления возникают на заре становления капиталистического предприятия, когда оно стало проникать во всех общественные отношения, включая экзистенциальные основы бытия индивидуума [14].
В механизмах, которые породили мировое господство неолиберальной экономической мощи, особое место занимает религиозная структура, утверждающая себя в повседневной жизни с беспрецедентной ясностью. Например, стоит задуматься о том, что механизмы создания стоимости финансового сообщества полностью зависят от системы полномочий институтов, которые сами зависят от доверия его участников. Вера в фондовый рынок гораздо важнее реальной экономической стоимости ценных бумаг, которые обмениваются. Важную роль в этом процессе, в определении того, как финансовые сообщества общаются и ведут себя, играет кредит. Его особенность не просто приписывают факту верования, но также и происхождением особой веры, оснащенной инновационной эффективностью, определяющей поведение людей в том, как они производят факты. Поэтому крайне важно выработать понимание того, какой именно тип «веры» лежит в основе мирового экономического господства, что позволит нам выявить условия, которые позволили экономической мощи капитала утвердиться в глобальном масштабе.
Основы экономической теологии как предмета исследования были заложены Максом Вебером. Влияние религии на становление капитализма Вебер выразил в терминологии «моральной бухгалтерии», осуществляющей методический контроль над протестантской аскетической практикой, делающей процесс «освящения жизни, по сути, обретением характера делового предприятия [2], успех которого сам по себе является признаком избранности.
Новый импульс в разработке «экономической теологии» связан с выходом в свет книги Джорджо Агамбена «Царство и слава. К теологической генеалогии экономики и управления» [5]. К определению экономической власти Агамбена ведет богословская концепция «экономики». Греческое слово о1копот1а', используемое в античности, как обозначение сферы внутренней администрации, исключенной из политики, начало использоваться в богословском смысле отцами-основателями Церкви, во-первых, как экономика спасения, как божественный план спасти мир.
Во-вторых, способ, которым Бог проявляется в Троице. Таким образом, в Агамбе - не возникает «Ойкономия», как стратегический оператор, посредством которого совершенство божественной власти связано с действием Бога в «невидимой руке» рынка (А. Смит), принимающей форму «провиденциальной машины» в смысле господства экономической сферы над остальными сферами общества [4].
Экономику и социальное управление Агамбен анализирует в метафизически - богословских терминах Троицы, как трансцендентные фигуры отношений Бога с самим собой. И если управленческая машина амбивалентна (Царство и Правление, законодательная и исполнительная власть), то ключевую функцию выполняет в ней слава, создаваемая литургией, молитвой, гимном, возносимыми хвалящими, выражающими радость и хвалу Господу. Столь весомое значение славы в теологии, прежде всего, обусловлено тем, что она позволяет сводить воедино в рамках управленческой машины имманентную и экономическую Троицу, бытие Бога и его действие, Царство и Правление, детерминируя смысл экономики и управления. Другими словами, она позволяет восполнить тот самый разрыв между теологией и экономикой, который тринитарной доктрине, сконцентрированной вокруг формулы Троицы, выраженной в богословской фразе «во имя (Господа) Отца и Сына и Святого Духа», так и не удалось окончательно преодолеть, и который, лишь в ослепительной фигуре славы, очевидно, достигает своей полноты.
Анализируя структурные отношения между символами власти религиозной и власти светской, можно заключить, что между ними происходит непрерывный обмен. Велико политическое значение тех литургических, церемониальных, славословных аспектов власти, которые всегда неизменно ее сопровождали. Почему власть, которая в основе своей есть результативность, нормативность, прагматичность, нуждается этом элементе торжественности, бездеятельности, неподвижности, которым является слава? Исследование Дж. Агамбена показало, что все эти аспекты церемониальности, торжественности, величия власти не только являются частью прошлого, но их присутствие сильно ощутимо и в современных обществах - в форме общественного мнения и масс-медиа, которые организуют и контролируют нечто такое, что можно определить как «безмолвное славословие». Моменты торжественности власти - это как раз те моменты, когда власть прославляет себя, покрывая церемониальным блеском не столько деятельность, а сколько «свою бездеятельность» [5].
Одной из самых востребованных теорий анализа отношений между политикой и религией в современную эпоху остается «политическое богословие» Карла Шмитта [20]. В концепции Шмитта в понятии «суверенитет», где национальное государство считается реальным политическим субъектом, во взаимосвязи между теологией и политикой присутствуют две страты. Во-первых, есть исторический пласт, и мы должны выйти за рамки одномерного исторического прочтения современности, как постепенного процесса секуляризации, посредством чего модель божественного суверенитета постепенно заменяется светской моделью государственного суверенитета. Однако такая позиция видения не раскрывает историю сочетания богословского и политического во всей ее полноте. Мы можем только найти более глубокие связи между религией и политикой на структурном слое, где будет найдено соответствие между юридической конфигурацией современной политической реальности и теологических концепций. Неслучайно работы Шмитта по политической теологии остаются популярными сегодня. Современная политика по-прежнему насыщена религиозными интересами и оживлена богословскими понятиями. На самом деле «тезис секуляризации» современности не был реализован и многие сегодня оспаривают его основные предпосылки [19]. Более того, учитывая кризис исторической структуры современного национального государства, у нас есть дополнительные требования, чтобы пересмотреть конкретные механизмы, которые привели к его внутренней имплозии, в котором «чрезвычайная ситуация… стала правилом» [11, с. 14]. К тому же с ростом аутопоэтических функциональных подсистем, формирующих друг для друга более сложные цифровые пространства обитания, отличающиеся от менее сложных традиционных коммуникативных пространств населения, социальная интеграция превращается в излишне громоздкий механизм, поскольку он «опирается на нормативные структуры жизненных миров, которые все больше и больше маргинализируются» [22]. В условиях хрупкости общественного уклада, религия, сохраняя свою системную силу, остается опорой социального порядка, его последней инстанцией.
Религия как стихийный порядок рынка и власть над жизнью
При рассмотрении структуры экономической власти относительно диалектики государства и рынка, особенно плодотворно ориентироваться на позицию одного из столпов неолиберализма Фридриха фон Хайека. Согласно Хайеку, в неолиберальном обществе происходит полная экономическая легитимация юридически - политического института. Теперь не государство, а рынок выступает в качестве легитимизирующего института. Взаимосвязь между законом и экономикой должна материализоваться «стихийным порядком рынка». Можно сказать, что внесудебное понятие потов (порядок), его принципиальное несоответствие природе создаваемых людьми законов и норм и тот факт, что оно происходит из-за приостановки действия закона, приводит к полной экономической легитимации правопорядка. Иными словами, Хайек возвращает правовой дискурс государства к экономической проблеме естественности в рациональном порядке, как форме «дисциплины», который, спонтанен, но не наивен. Порядок - это то, что эквивалентно регулярности поведения, которое люди принимают в ответ на окружающую среду, в которой они живут. В связи с этим он говорит о «системах правил поведения», которые требуют определенных форм «дисциплины». С этой точки зрения, Хайек видит «свободу» как артефакт цивилизации». Более того, мы свободны к ограничениям своей свободы. Так понимаемая свобода есть предпосылка к тому, что все общественные порядки и сама демократическая законодательная власть определяется как «закон свободы». [21, с. 90]. В основе дискурса лежит необходимость построения свободно производимого подчинения, которое, не завершается насилием, возникающим от приостановления действия закона. Напротив, хотя и подпитывается тем же насилием, это подчинение требует активного, а не чисто индуцированного участия во власти. Чтобы функционировать, экономическая власть требует свободно сформированного подчинения, которым она питается.
В какой степени порядок не чужд свободно выполняемым действиям? Что он имеет в виду, когда пишет, что производится через «дисциплину свободы»? Какова роль отдельных действий в отношении к экономической власти? Являются ли действия отдельных лиц просто средством для самореализации власти? Или это производство спонтанного заказа, который это предполагает, на самом деле и есть цель действия? Или связь между средствами и последствиям объясняют все значения, которые деятельность может иметь в связи с создаваемой людьми экономической силой?
Начиная с Аристотеля, человеческая деятельность считается свободной и структурно отличается от животного мира потому, что вопреки поведению животных, которых инстинктивно приводят в движение внешние раздражители, на которые они реагируют, действие человека содержит в себе свое собственное начало и цель. Объектом производства-то, что греки называли «поисис» (от древнегреческого пощшд) является «деятельность, в которой человек приносит то, чего раньше не было» - это создание продукта, который не должен быть выводим из внешних элементов. Фундаментальная характеристика человеческого действия заключается в том, что его цель лежит в себе, и в этом смысле человеческое действие является свободным. К тому же, по мнению историков культуры, воля - это христианское изобретение. Древние греки скорее говорили о силе, возможности («мочи»), а не воле («желании»). Иначе, античный человек - который может, современный человек есть человек, который хочет. Христианская религия - религия действия (суть христианской религии в литургии, по-гречески это слово означает «действие народа»). Здесь воля проявляет себя как инструмент разрешения догмата о всемогуществе Бога. Если Бог всемогущ, значит, может совершать самые абсурдные, немыслимые вещи, скажем - воплотить Сына не в человеке, а в птице, либо в земляном червяке. Для обуздания этого абсурда вводится понятие воли Бога: Бог абсолютно всемогущ, но это всемогущество ограничено его собственной волей.
Как заметил Энтони Гидденс, если Маркс исследует общество, в котором средства производства и производственные отношения экспроприированы, то Вебер рассматривает экспроприацию «средств управления» [15]. В этом смысле можно сказать, что Вебер дополняет производственные отношения Маркса отношениями господства и подчинения. Учитывая, насколько глобально распространена предпринимательская структура во всех сферах индивидуальной и общественной жизни, Вебер изображает законное господство государства и экономическое господство капиталистического предприятия как два аспекта одного и того же более широкого явления power. В любом случае на карту поставлена монополия средств, с помощью которых власть может быть осуществлена. Монополия силы, мобилизованная государством, узаконивает насилие как средство государственного суверенитета. Но закон делает связь между насилием и властью настолько сильной, что трудно провести четкое различие между средствами и целями. Насилие - это не просто средство власти, а так как сила тесно связанна с насилием, насилие постоянно граничит с тем, чтобы стать самоцелью. Возникает ситуация, когда любая цель, попавшая в поле зрения государства, нацелена не более чем на рост собственной силы.