В культурном ландшафте построенных в XVIII веке крупнейших центров экономической и культурной жизни Урала - Екатеринбурга и Перми можно проследить воплощение целого ряда новых градообразующих стандартов, впервые получивших развитие в Петербурге, городе, в котором были заложены «основы принципиально иной поселенческой организации со своими смыслообразующими и коммуникативными центрами» [5, с. 90].
В XIX и ХХ столетиях можно проследить две основные тенденции в трансформациях «горнозаводской цивилизации». Первая из них была связана с модернизацией и преемственностью получивших здесь развитие промышленных форм освоения. В этом случае производственные и поселенческие комплексы, возникшие в эпоху горнозаводской цивилизации, послужили основой для ряда более поздних волн индустриализации Урала и Сибири (в период развития капитализма в России в конце XIX века, во время индустриализации 1930-х годов, эвакуации промышленных предприятий в годы Великой Отечественной войны, послевоенного промышленного развития СССР). Подобным образом развивались такие возникшие в эпоху «горнозаводской цивилизации» города как Пермь, Нижний Тагил, Екатеринбург.
Во втором случае отдельные виды производства теряли свою экономическую актуальность и со временем превращались в самобытные ремесла, свойственные старопромышленным районам. К примерам подобных реликтов «горнозаводской цивилизации» можно отнести каслинское литье, златоустовское оружие, сысертские изделия из самоцветов и т.д.
Резюмируя приведенный выше краткий обзор, можно отметить, что «уральская горнозаводская цивилизация» оказала большое влияние на рационализацию культуры регионов Урала и Сибири. Она стимулировала формирование на их территории не только сложных производственных комплексов, но и многих светских социальных институтов. Являясь предшественницей современной индустриальной среды Урала, она породила множество самобытных традиций, определяющих культурную индивидуальность его современных регионов.
Нефтегазодобывающая цивилизация. Начавшееся в 1960-х годах индустриальное освоение территории Тюменского Севера во многих отношениях складывалось по принципиально новой схеме, отличной от предыдущих этапов индустриализации Урала и Сибири. К моменту начала массированного индустриального освоения территория Севера Западной Сибири была крайне слабо заселена. Ее значительную часть составляли практически безлюдные места, малопригодные для жизни ввиду своих экстремальных климатических условий и изолированности от «большой земли». Немногочисленное коренное население края составляли малые народы Севера (ханты, манси, ненцы, селькупы и др.) и русские старожилы, ведущие традиционные, промысловые виды хозяйствования.
После открытий в 1950-1960-х годах на Севере Западной Сибири уникальных по своим объемам месторождений нефти и газа первоначальная задача освоения его территории сводилась к формированию еще не заполненной людьми матрицы производственного комплекса. Ее пространственная структура была намечена строительством рабочих поселков, местоположение которых было «привязано» к районам промышленной разработки крупных месторождений. Первоначально их население отличалось значительной мобильностью и преимущественно состояло из приехавших из разных уголков страны приглашенных специалистов и вахтовых рабочих. Данное обстоятельство определило то, что социальный фактор в них был представлен преимущественно организацией и в значительно меньшей степени коммуникацией [1]. Однако со временем начался процесс своеобразного обживания зоны нового освоения, в котором все более важную роль начинали играть коммуникативные факторы. На уровне человеческого общения здесь имел место процесс постепенной инверсии от формально-организационных форм межличностных взаимодействий к непосредственным контактам.
Формирование опорного каркаса региона также имело ряд специфических, не встречавшихся ранее особенностей. За исключением редких примеров, когда новые центры освоения складывались на месте сформировавшихся здесь ранее русских поселений (к ним можно отнести города Салехард, Ханты-Мансийск, Сургут и поселок Березово, развивавшиеся на месте основанных в XVI-XVII веках ранних форпостов освоения Севера Западной Сибири), в подавляющем большинстве случаев подобные новые поселения создавались «с чистого листа» в непосредственной близости от крупных месторождений или промышленных объектов. Благодаря этой особенности многие города и поселки оказались удалены друг от друга на сотни километров, а единственным надежным способом сообщения между ними долгое время продолжал оставаться авиационный транспорт.
К началу 1980-х годов на территории Тюменского Севера сложилось несколько десятков городов и крупных поселков, в которых быстрыми темпами строилось благоустроенное жилье, и формировалась полноценная социальная инфраструктура.
В истории формирования «нефтегазодобывающей цивилизации» можно проследить специфические процессы эволюции ее ценностной парадигмы. На ранних этапах освоения ее отличал ярко выраженный мононаправленный характер. В нем отчетливо доминировала праксиологическая составляющая, которая сводилась к необходимости создания производственного комплекса, призванного любой ценой обеспечить интенсификацию добычи полезных ископаемых. Поэтому многие поселения, возникшие в период нового индустриального освоения, отождествлялись с сугубо утилитарными функциями и, по сути дела, не были рассчитаны на длительное проживание в них людей. Процесс обустройства возникших городов и рабочих поселков, связанный со строительством жилых районов, социальной инфраструктуры, появлением учреждений образования и культуры, стал своеобразным индикатором формирования новой региональной общности индустриального типа. Невольным образом он способствовал усложнению освоенческих ценностей, началом которого стало повышение общественного внимания к комплексу специфических для данного региона экологических, социальных и культурных проблем.
Несмотря на то, что сегодня ресурсодобывающая отрасль продолжает играть решающую роль в экономической и социальной жизни региона, в нем все большее внимание начинает уделяться поиску альтернативных путей развития. Среди них можно выделить попытки возврата к традиционным ценностям доиндустриального освоения и тенденции к формированию постиндустриального сектора социально-экономического развития. Говоря о первом варианте, можно привести примеры возрождения заповедных территорий (родовых угодий) для ведения традиционного жизненного уклада коренных народов Севера или случаи, когда приехавшие когда-то на Тюменский Север бывшие участники его индустриального освоения начинают перенимать опыт промыслового хозяйствования его старожильческого населения. Второй путь подразумевает развитие непроизводственного (постиндустриального) сектора социально-экономической жизни региона, включающего образование, информационные технологии, различные виды сервисных услуг и т.д.
Данные тенденции можно рассматривать в качестве индикатора диверсификации ценностной парадигмы развития региона. Этот процесс, в свою, очередь можно соотнести с определенной «точкой возврата» к некоторым доиндустриальным ценностям, сложившимся в предшествующие этапы освоения территории региона.
Учитывая ключевую роль экспорта нефти и газа в экономике современной России, «нефтегазодобывающая цивилизация» во многих отношениях является не просто локальным социально-технологическим комплексом, но и своеобразной парадигмой экономического развития государства в целом.
Заключение
На территории современной Азиатской России можно выделить ряд масштабных парадигм хозяйственного освоения, породивших свои уникальные цивилизационные ландшафты. Несмотря на то, что многие из подобных «региональных цивилизаций» прекратили свое существование ввиду утраты актуальности присущих им принципов освоения в экономической жизни государства, они продолжают оказывать заметное влияние на социокультурный облик современных регионов.
Доминирующая сегодня «нефтегазодобывающая цивилизация», во-многом определяющая ресурсодобывающий вектор экономики современной России, рано или поздно должна уйти в историю, как и предшествовавшие ей формы освоения, уступив свое место другим актуальным парадигмам развития отечественной экономики. В связи с этим осмысление цивилизационной динамики Азиатской России должно стать важным фундаментом не только для системного понимания территориального устройства государства, но и для поиска путей диверсификации дальнейшего развития регионов, расположенных на ее территории.
Можно выделить следующие основные сферы практического применения разрабатываемого нами подхода. Во-первых, он может служить концептуальной основой для стратегического планирования развития отдельных регионов и муниципальных образований. На его основе возможна разработка сценариев восприимчивости тех или иных территориальных образований к определенным экономическим и социокультурным инновациям, поиск оптимальных путей их развития, которые бы гармонично сочетались с логикой их исторического генезиса. Также нельзя забывать о том, что многие цивилизационные ландшафты, утратившие свое былое экономическое значение, сегодня можно рассматривать в качестве выдающихся феноменов отечественного историко-культурного наследия. Как уже отмечалось выше, к их ярким примерам можно отнести исторические города, выступавшие в роли первых форпостов освоения Сибири и развития «пушной цивилизации», соледобывающие города, являющиеся хранителями строгановских традиций, самобытные центры ремесел «уральской горнозаводской цивилизации» и многие другие специфические системы расселения, обладающие неповторимыми культурными традициями. Их системное изучение может выступать в качестве концептуальной основы для комплексного развития культурно-познавательного туризма на территории России путем формирования межрегиональных тематических маршрутов.
И, наконец, разработка данного подхода может помочь исследователям хотя бы отчасти приблизиться к ответам на следующие извечные вопросы: какова роль России в общемировых цивилизационных процессах, и какие цивилизационные пути наиболее приемлемы для ее будущего развития.
Список литературы
1. Баньковский Л. А. Сад XVIII века. Соликамск: ОГУП ИПК, 2004. 202 с.
2. Берг Л. С. Предмет и задачи географии // Изв. РГО. 1915. Т. 51. Вып. 9. С. 463-465.
3. Бердяев Н. А. Смысл истории. М.: Мысль, 1990. 175 c.
4. Веденин Ю. А. Культурный ландшафт как объект наследия. М. - СПб.: Институт наследия; Дмитрий Буланин, 2004. 620 с.
5. Ганопольский М. Г. Региональный этнос: истоки, становление, развитие. Тюмень: ТюмГНГУ, 1998. 160 с.
6. Каганский В. Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство: сборник статей. М.: Новое литературное обозрение, 2001.
7. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008. 1198 с.
8. Мильков Ф. Н. Человек и ландшафты: очерки антропогенного ландшафтоведения. М.: Мысль, 1973. 245 с.
9. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М.: АСТ, 2001. 509 с.