Методологическим основанием этой парадигмы стал неоэволюционизм, в рамках которого в качестве критерия эволюции доклассового общества вновь стало рассматриваться усиление его дифференциации [22. Р. 6]. В неэволюционистской схеме о развитии общества следовало судить не по образу жизни людей, характеру изобретений, уровню развития технологий или верований, а по степени сложности его социальной структуры [35]. Получив возможность оперировать этим исключительно социологическим критерием, социология окончательно обрела методологическую независимость от других наук, что облегчило ей формирование собственного понятийного пространства и упорядочение доклассовых обществ в эволюционную последовательность.
Закономерно, что с середины XX века арсенал социологии архаических обществ стал пополняться новыми понятиями. Некоторые из них были заимствованы из этнографии и антропологии: благодаря сделанным представителями этих наук детальным описаниям жизни, быта и рутинизированных практик доклассовых культур социологи научились находить структурные различия в разнообразных архаичных общностях, отличать лидеров нестратифицированных групп от правителей иерархически организованных обществ, а вождей от царей.
Так, М. Саллинз выявил целый спектр признаков, позволяющих увидеть разницу между облаченным институционализированной властью вождем и бигменом -- мужчиной, завоевавшим авторитет благодаря личным заслугам перед определенной группой людей [34]. К. Оберг описал признаки вожде- ства (chiefdom) как особой формы социальности общества, сумевшего создать иерархическую структуру, но не достигшего уровня цивилизации: вождества «контролируются верховным вождем, объединяющим под своей властью районы и поселения, управляемые иерархически соподчиненными вождями... вожди обладают судебной властью улаживать споры и выносить преступникам приговоры вплоть до смертной казни и, будучи военными предводителями, имеют право использовать людские и материальные ресурсы сообщества для войны» [31. Р. 484]. Г. Классен и П. Сальник объединили вокруг себя специалистов, исследовавших высокоорганизованный социальный конструкт древнего мира -- раннее государство [21]. Обобщив ключевые признаки этого типа социальности, Л.Е. Гринин определил его как «особую форму политической организации достаточно крупного и сложного аграрно-ремесленного общества.., определяющую его внешнюю политику и частично социальный и общественный порядок; эта политическая форма в то же время есть отделенная от населения организация власти: а) обладающая верховностью и суверенностью; б) способная принуждать к выполнению своих требований; менять важные отношения и перераспределять ресурсы; в) построенная (хотя бы в значительной части) не на принципе родства» [3. С. 150]. Почти сразу новые понятия сложились в систему «хронологических линеек», описывающих поступательное развитие древнего общества.
Используя критерий сложности социальной структуры, А.У. Джонсон и Т.К. Йорл в работе «The Evolution of Human Societies: From Foraging Group to Agrarian State» предлагают упорядочить все известные общества следующим образом: на первом этапе возникает семейная группа; за ней следует локальная группа; более сложной является группа бигмена; следующий уровень сложности -- вождество; и, наконец, вершина общественного прогресса -- государство: на первом этапе архаическое, на завершающем -- национальное [29. Р. 304]. М. Фрид строит свою схему на признаке, который считает неизбежным следствием роста структурной дифференциации -- усилении социального неравенства: сначала люди были объединены в эгалитарные общества; затем создали ранжированное общество; его развитие привело к возникновению стратифицированного общества; на завершающем этапе формируется государство с самым высоким уровнем неравенства [28].
Ряд ученых фокусируют внимание на другом следствии усложнения социальной структуры -- изменении характера лидерства. Например, Э. Сервис [36] выстроил соответствующую эволюционную последовательность: вначале люди организуются в локальные группы номадов без явного лидера и с коллективным присвоением продуктов природы; затем, в связи с переходом к оседлому образу жизни, создаются племена -- союзы общин и кланов, лидерство в которых является харизматическим и завоевывается благодаря личным заслугам -- преимущественно для укрепления социального положения [36. Р. 101, 103, 105]. Упрочение власти лидера, вызванное ростом численности населения [18], приводит к возникновению вождества -- лидеры получают права на престижные функции: отправлять правосудие, верховодить в войне, перераспределять материальные блага и трудовые ресурсы, координировать всю социальную, хозяйственную и культурную жизнь общин [36. Р. 113]. В рамках вождества окончательно складывается иерархическая структура с устойчивым соподчинением социальных агентов и координирующим центром, а также обеспечивается возможность передачи власти по наследству. Вершиной развития древнего общества является раннее государство, в котором власть лидера институционализируется, опирается на аппарат принуждения, защищается нормами права и получает культурную легитимацию [36. Р. 134].
Методологические основания и результаты дискуссии о новом понимании эволюции доклассового общества
Предпринятые в социологии попытки разложить эволюцию доклассового общества на стадии явно или имплицитно основывались на методологическом допущении о поступательности и непрерывности общественного развития. Однако неоэволюционизм продемонстрировал достаточно гибкости, чтобы не ограничивать себя выработкой новых однолинейных исторических градаций. В его рамках была инициирована широкая теоретическая дискуссия, в ходе которой социологи и антропологи вновь вернулись к концептуальным проблемам эволюции.
На методологическом уровне возможность такой дискуссии обеспечивалась двумя обстоятельствами. Во-первых, хотя эволюционизм традиционно концентрировал внимание на выявлении универсальных направлений прогресса, он никогда не отрицал полезности идеографических описаний отдельных общностей, а также того очевидного факта, что всякая социальность далеко не всегда повторяла генеральную линию прогресса, нередко приходя и к гибели. Подобные явления вполне соответствовали эволюционистским представлениям о магистральном прогрессе человечества как результате борьбы за выживание отдельных его частей: «Те, у кого возрастающая трудность получения средств к существованию... не стимулирует улучшения в производстве, т.е. большую умственную деятельность, находятся на прямой дороге к вымиранию и в конечном счете должны быть вытеснены теми, кого давление стимулирует именно таким образом» [38. Р. 60]. В этом смысле уникальность развития отдельных культур с их взлетами и даже распадом можно было бы рассматривать как столь же соответствующую эволюционистской парадигме, как и их поступательное линейное развитие. Однако изучение этого аспекта прогресса обычно занимало периферийное положение в эволюционистских исследованиях.
Во-вторых, даже при генерализованной версии истории эволюционизму не было свойственно безоговорочное признание прогресса исключительно прямолинейным. Например, хотя Морган утверждал, что дикость, варварство и цивилизация «связаны между собой естественной и необходимой прогрессивной последовательностью. [и она] является историческим фактом для всей человеческой семьи» [10. С. 5], в то же время верил в неизбежность возрождения основополагающих принципов доклассового общества: «Демократия в управлении, братство внутри общества, равенство прав, всеобщее образование освятят следующую, высшую ступень общества, к которой непрерывно стремятся опыт, разум и наука. Оно будет возрождением -- но в высшей форме -- свободы, равенства и братства древних родов» [10. С. 349]. Тем самым Морган обозначил не прямолинейный, а спиралевидный путь эволюции, что открывало возможности расширить представления о ней с точки ее направленности и поступательности.
Гибкость эволюционной парадигмы позволила социологам и этнологам XX века в новых исторических условиях возобновить обсуждение важнейших аспектов эволюции: ее содержания, направленностей и даже непрерывности. Осознание необходимости подобных обсуждений было подкреплено эмпирическими данными, полученными к середине XX века археологами и антропологами. Например, по истечении срока своего существования (700-1300 гг. до н.э.) государство с центром в Теотиуакане (Центральная Мексика) распалось на незначительные по численности политии, в которых отсутствовала бюрократия, но они по-прежнему управлялись дифференцированным слоем элиты, использовали письменность и вели интенсивную торговлю [17]. Объяснений требовал и распад государств в высокогорьях Анд [23], на месте которых также образовались небольшие политии -- «малые государства» или «города-государства» [17. Р. 261-284]. Похожие процессы происходили в средневековых сообществах Ближнего Востока и Центральной Азии [26. Р. 39].
Одним из первых социологов, высказавшихся против однолинейности общественного прогресса, стал П.А. Шифферд. Он полагал, что социальная эволюция не должна отождествляться с непрерывной централизацией, которая является не самым распространенным, и скорее нетипичным проявлением эволюции [37]. Еще более артикулированной эта позиция выглядит у Н. Йо- ффи, считавшего, что стадии эволюции могут быть дополнены такими естественными фазами, как стагнация, деградация и коллапс [43]. Но наиболее ясно различия между традиционным и неоэволюционистским подходами к пониманию эволюции представил Х.Дж. Классен: оставаясь убежденным сторонником трактовки эволюции как структурного изменения, он полагал верным утверждение о многолинейности прогресса архаического общества, в которое вписывается любое изменение социальной структуры, в том числе не связанное с ростом сложности. «У вас сложилось впечатление, что мой подход к эволюционизму представляет собой “откровенно однолинейный социальный эволюционизм”. Пока вы рассматриваете только возможную линию эволюции “община -- вождество -- раннее государство -- зрелое государство”, вы правы. Но, так как мы никогда не утверждали, что это единственная линия, ваше утверждение, к счастью, не является верным... Мы намереваемся предложить совершенно другой подход... Эволюция есть ни что иное, как структурное изменение, а изменение в направлении упадка и коллапса так же эволюционно, как и структурное изменение в направлении роста. На самом деле. упадок и деградация являются в человеческой истории более обычными феноменами, чем рост и расцвет» [7. С. 68]. В рамках подобного понимания социальное развитие не связывается исключительно с формированием вертикально-интегрированных обществ и государств из нестратифицирован- ных образований -- развитие представляется многолинейным, а перечень возможных исторических градаций каждой эволюционной линии расширяется за счет таких стадий, как стагнация, деградация и распад.
Закономерно встал вопрос о критериях оценки уровня развития социальности. Статус одного из них сумел сохранить уровень сложности социальной организации [13]. Так, Р. Карнейро, следуя заложенной Спенсером традиции, интерпретировал эволюцию как «переход общества в результате устойчивого процесса дифференциации и интеграции от состояния относительно неопределенной рыхлой гомогенности к состоянию структурированной неоднородности» [19. Р. 90]. Аналогичных преставлений придерживался Ф. Вогет, который определял эволюцию как «продолжительный процесс, сопровождающийся такими структурными изменениями, которые в итоге приводят к возникновению новой структуры, качественно отличающейся от прежней» [40. Р. 862]. Иными словами, уровень сложности социальной структуры доклассового общества трактовался как верный критерий развитости и всех остальных его сторон. Он сохранял свою эвристическую ценность при анализе развития большинства архаических обществ, что доказывалось результатами антропологических исследований, в ходе которых была установлена значимая корреляция между уровнем экономического развития архаических обществ и сложностью их социальной организации. В ходе эмпирических исследований был подтвержден тот факт, что кочующие собиратели и охотники чаще всего создают эгалитарные общества без признаков социальной иерархии, в то время как оседлое хозяйство обычно набирает силу в условиях заметного социального расслоения и институционально защищенной власти [6].
Также предпринимались попытки выработать новые критерии оценки уровня развития доклассовых обществ -- вне связи со сложностью социальной структуры. Например, Л. Уайт считал формой эволюционного развития рост производительности труда: он отталкивался от не слишком многочисленных, но оттого не менее релевантных эмпирических данных, говорящих о том, что экономическое развитие может и не приводить к усложнению социальной структуры, и относительно «неразвитые» в социальном отношении общества способны создавать более эффективные экономические системы, чем общества с со сложной социальной организацией [41]. Например, в отсталом с экономической точки зрения обществе индейцев на юго-востоке Калифорнии была сформирована иерархическая структура с наследственной властью аристократии, в то время как племена на северо-западе Калифорнии имели более развитую экономику, но управлялись лидерами, статус которых не имел институционального закрепления и определялся лишь размером их богатств [5]. Племена ифугао (Филиппинские острова) имели достаточно сложное хозяйство, но не знали родовой аристократии [9. С. 183-197]. Сложные ирригационные системы, созданные аграрными племенами Восточной Африки управлялись не аристократией или вождями, а коллегиально -- советом старейшин или общим собранием мужчин [24. Р. 16-35]. Зафиксированный в эпоху средневековья политический распад ряда сообществ Ближнего Востока и Центральной Азии на племена [26. Р. 39] не сопровождался хозяйственной деградацией и ухудшением условий жизни людей [7].
Применение критерия роста производительности труда как фактора эволюции имело важное значение, поскольку открывало возможность приводить к общей шкале эволюционного развития общества с качественно разной социальной структуры и позволяло сравнивать развитость первобытных культур, вставших на разные пути эволюции и выработавших разные способы социальной организации [19].
Теоретические дискуссии о возможности многолинейного и непоступательного развития доклассовых обществ, а также эмпирические аргументы разных сторон привели исследователей к выводу, что эволюция общества представляет собой процесс, допускающий альтернативные пути достижения одного и того же уровня сложности. Иными словами, к одному уровню сложности социальной структуры разные общества могут приходить разными эволюционными путями. Наверное, впервые эта идея была озвучена Р. Карнейро в работе «The Four Faces of Evolution», где автор аргументировано доказывал, что всякий уровень экономического развития может достигаться разными способами организации социальной жизни и разными эволюционными путями [19. Р. 89-110]. Та же мысль звучит в работах отечественных социологов и антропологов, допускающих, что один и тот же уровень структурной сложности может быть достигнут «на разных траекториях развития» [1. С. 15]. При таком понимании социогенеза уже не важно, сколько направлений эволюции готов признать реальностью исследователь -- одну или несколько: все возможные подходы становятся лишь «разными интерпретациями единого понимания социального прогресса» [32. Р. 13].