Статья: Расширение онтологии угрозы в письменной интернет-коммуникации

Лингвистические характеристики сообщений-угроз

В целом, исследуемый корпус сообщений-угроз характеризуется наличием сложноподчиненных предложений: для угроз-наказаний - это придаточные условия, времени, места, причины и изъяснительные предложения; для угроз-предупреждений - это придаточные предложения условия. Активно используется форма будущего времени. В состав однородных членов предложения, с помощью которых вербализуется угроза, в основном входят последовательности глаголов действий (которые относятся и к агенсу, и к пациенсу) и состояний (относятся только к пациенсу) (табл. 8).

Таблица 8. Использование глаголов как однородных членов предложения / Table 8. Using verbs as homogeneous parts of the sentence

По сравнению с угрозами-предупреждениями стиль угроз-наказаний более резкий: агенс, как правило, пренебрегает литературной нормой русского языка, позволяя себе не использовать заглавные буквы в начале предложения, нарушать правила орфографии и пунктуации, смешивать высокий стиль с обиходно-разговорным, использовать сниженную и обсценную лексику. Вербализация угроз-предупреждений обычно представляется более упорядоченной; порой сообщение может быть написано в вежливой форме с целью сформировать образ агенса, вынужденного прибегать к угрозе не по своей воле.

В угрозах-наказаниях более категорично и радикально обозначается объект угрозы: при помощи таких номинаций, как мразэта, мразь, падла, пида- лик, педрила, обиженка, тварина, тварь, тварюга, животное, чудовище, нацистка, дура, шалава, пидор, пидорас, стукач, урод, гондон, идиотс, змея подколодная, баран, пес бродяга, черт, чмо, трус, бедолага (а также многочисленных обсценных номинаций) агенс дегуманизирует пациенса, формируя образ врага. В угрозах-предупреждениях уничижительные номинации также встречаются, но по сравнению с угрозами-наказаниями звучат они гораздо мягче, например жирбосина, парося. В угрозах-предупреждениях можно встретить обращение на «Вы», в угрозах-наказаниях - только на «ты». По нашему мнению, с одной стороны, местоимение «ты» резко сокращает дистанцию, с другой, - позволяет выстроить иерархию.

В исследуемых сообщениях-угрозах часто встречаются лексемы, относящиеся к семантическому полю «страх»: бойся, опасается, зассал, нервничаешь, оборачивайся, страшно;

«смерть»: похороны, труп, не жилец, убьют, (тебе) хана, смерть, вешать, ад, смертельный, зарезать, (тебе) конец, сдохните, на том свете, закопаю, голову отрежу, сдохнешь, недолго жить, вырежу сердце;

«неприятности»: проблемы, позоришь, черные дни, неудачи, потери, гадости;

«страдания»: больничный, жертва, больно, изнасилуем, умолять, гнить, избивают, калечат, неизлечимо смертельные болезни, будет больно, пытать, нож в печень.

Наиболее частотными частями речи в сообщениях-угрозах выступают глаголы (в среднем 7 единиц в сообщении-угрозе), имена существительные (в среднем 7 единиц в сообщении-угрозе) и местоимения (в среднем 6 единиц в сообщении-угрозе). Наречия выполняют функцию усилителей значений, передаваемых в глаголах (везде, жестко, плохо, страшно, срочно, намного).

Обсуждение результатов

По нашему мнению, преобладание угроз-наказаний (табл. 1) указывает на стремление угрожающего атрибутировать себе авторитетную позицию субъекта, который единолично на основе собственной системы оценок выносит вердикт о наказании, опуская процедуру рассмотрения поступка, возможность оправдаться или обжаловать санкцию. При учете интенции угрожающего (табл. 3) декларацию авторитетной позиции в коммуникации можно, с одной стороны, трактовать как способ справиться со сложившейся ситуацией через эмоционально-психологическую «разрядку» (интенция «аффектированные речевые действия» как своеобразный способ экстернали- зации своего эмоционально-психологического состояния); с другой стороны, рассматривать как инструмент поддержания своего авторитета через демонстрацию власти над реципиентом угрозы, так как вербализованная угроза содержит указание на действия, которые человек без власти не в силах осуществить (например, использовать в личных целях персональные данные другого человека).

Преобладание адресации угрозы непосредственно на реципиента угрозы (а не на его родственников и / или имущество) (табл. 2) можно объяснить стремлением угрожающего нанести максимальный урон непосредственному «виновнику» сложившейся ситуации, вызвавшей негодование угрожающего. При этом ценность жизни и / или здоровья рассматривается угрожающим как более значимая по сравнению с ценностью репутации и / или имущества реципиента угрозы (табл. 4).

Тенденции взаимодействия между агенсом и пациенсом в гомо- и гетерогенных парах (табл. 6) требуют дальнейшей проверки в рамках самостоятельных исследований. Обратим внимание на то, что, по статистике, по сравнению с мужчинами женщины в цифровой среде чаще подвергаются негативному воздействию, это отчасти объясняется тем, что женщины чаще пользуются социальными медиа и мессенджерами (Digital civility index... 2022).

Наряду с этим хотелось бы заметить, что преобладание угрожающих мужчин (табл. 5) соотносится с полученными нами ранее результатами, свидетельствующими о том, что в ситуации конфликта и фрустрации (к которым относятся рассматриваемые коммуникативные ситуации) репертуар речевых жанров конфликтного типа у мужчин шире, чем у женщин. При этом по сравнению с женщинами мужчины в подобных ситуациях используют более «жесткие» речевые жанры, к которым, в первую очередь, относится речевой жанр «угроза» (подробнее см. (Потапова, Потапов, Комалова 2020: 177-189)).

Возрастная рамка (табл. 5) соотносится с данными о демографии интернет-пользователей: наиболее активными пользователями Интернета в России являются люди старше 24 лет (см., например (Интернет в России. 2022)). По статистике, деструктивное речевое поведение в цифровой среде направлено на коммуникантов той же возрастной когорты (Digital civility index. 2022).

Соотнося полученные данные (табл. 7) с результатами исследования Microsoft (Digital civility index. 2022), можно утверждать, что зафиксированные тенденции в целом являются положительными, т.е. позволяющими снизить пагубное воздействие от вербализованных угроз на реципиента угрозы. В частности, в исследовании Microsoft игнорирование рассматривается респондентами как цивилизованный способ не поддерживать направленное на них деструктивное речевое поведение в цифровой среде.

Значимым, по нашему мнению, представляется вывод об аффектирован- ности речевых действий в виде угроз и их использовании в целях демонстрации силы (самоутверждения, самопрезентации), так как он вводит новые пропозиции в содержании угрозы и обращает исследовательскую мысль к концептуализации таких понятий, как «ментальное здоровье», «экология общения», «эмоционально-психологический ущерб» в рамках анализа вербализованных угроз. В целом, этот вывод заставляет задуматься о социальной функции коммуникативных интернет-площадок (доступ к которым сейчас возможен с любого телефона с выходом в Интернет) как мест локализации (особенно если угрозы не выходят за рамки коммуникации, и дело не доходит до применения санкций), концентрации, пробования (если вспомнить распределение по возрастным группам, то видно, что участниками коммуникации, в которой вербализуются угрозы, являются представители младших групп, которым находятся в периоде кризиса становления личности, проявляющегося, в том числе в нарушении коммуникативных норм) и отыгрывания (по аналогии с любым функциональным пространством - на дискотеке люди танцуют, в столовой принимают пищу, в бассейне плавают - функционал места задает, с одной стороны, предпосылки к осуществлению конкретных действий, с другой стороны, именно эти действия субъекты ожидают реализовать в этом месте) эмоционально-психологических состояний, деструктивных речевых паттернов, порицаемого речевого поведения.

Подспудно нам удалось зафиксировать ряд отличительных (и требующих дальнейшего исследования) характеристик угроз-наказаний и угроз-предупреждений. Недостаточными и требующими отдельного изучения нам представляются замечания о гендерных паттернах (векторе направления угрозы, гомо- и гетерогенных парах) взаимодействия между агенсом и пациенсом при вербализации угроз, в целом, и видов угроз при учете интенции агенса, в частности. Значимым представляется изучение именно взаимодействия агенса и пациенса, что подразумевает включение в анализ речевой продукции пациенса.

Следует отметить, что ряд суждений в отношении прагматики вербализации угроз достаточно сложно подтвердить в рамках эмпирического исследования сообщений без рассмотрения более широкого контекста порождения данных сообщений. Так, мотивация агенса в анализируемых сообщениях в большей мере предполагается, ее (успешное) определение во многом зависит от компетенции, профессионального опыта, эрудиции и интуиции исследователя. Если так можно выразиться, «тяжесть» последствий вербализации угрозы остается за рамками анализа и даже наблюдения, что не позволяет подтвердить перлокутивный эффект, заложенный в угрозе, и, как следствие, обозначить тип(ы) угроз, которые требуют более пристального исследовательского внимания.

Заключение

В ходе проведенного исследования было выявлено, что признаковые характеристики угроз, вербализуемых в интернет-коммуникации, соотносятся с характеристиками, обозначенными исследователями применительно к анализу угроз в коммуникации лицом к лицу. Наряду с этим на основе анализа исследовательского материала удалось охарактеризовать сообщения-угрозы в интернете как вербализацию преимущественно эмоционально-психологического состояния угрожающего (агенса) в ответ на действия реципиента угрозы (пациенса), что выражено в преобладании угроз-наказаний, направленных на причинение вреда жизни и / или здоровью реципиента угрозы с интенцией отыграть аффект и / или продемонстрировать свою силу. Прагматическая функция угрозы в данном случае - это выстраивание социально-ролевой асимметрии в отношении пациенса за счет изменения социально-психологической иерархии позиций коммуникантов.

В исследованном материале агенсом и пациенсом при вербализации угроз выступают и женщины, и мужчины в возрасте старше 21 года; мужчины более активны при реализации угроз-наказаний, женщины - угроз-предупреждений. Примечательно то, что пациенс в исследуемых контекстах оказался устойчивым к угрозам и в большинстве случаев взаимодействия с агенсом проигнорировал их, т.е. в рамках исследуемого материала не был реализован перлокутивный эффект угрозы.

Намеченные линии исследования в перспективе следует реализовывать на материале большого объема данных с привлечением методов машинного обучения, уточняя и расширяя параметризацию и признаковую базу анализируемого текстового материала и речевой продукции. Полученные нами результаты уточняют представление об интернет-угрозе (по А.Н. Баранову) как об аффектированном речевом поведении, регулирование которого невозможно в рамках существующего правового поля, и требуется разработка самостоятельной критериальной базы в рамках норм общественной морали с привлечением экспертного, научного сообществ и представительства технологических компаний.

References / список литературы

1. Баранов А.Н. Семантика угрозы в лингвистической экспертизе текста // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии. По материалам ежегодной Международной конференции «Диалог» (Бекасово, 29 мая - 02 июня 2013 г.): в 2 т. М., 2013. Вып. 12 (і9). Т. 1. С. 72-82. https://www.dialog-21.ru/media/1223/baranovan.pdf [Baranov, Analoly N. 2013. Semantics of threat in Forensic Linguistics. Computational Linguistics and Intellectual Technologies. International conference “Dialogue” 12 (19)-1. 72-82. (In Russ.)].

2. Баранов А.Н. Угроза в криминальном дискурсе (семантика и прагматика). М.: Азбуковник, 2021. [Baranov, Analoly N. 2021. Ugroza v kriminal'nom diskurse (semantika i pragmatika) (Threat in criminal discourse (semantics and pragmatics)). Moscow: Azbukovnik. (In Russ.)].

3. Бринев К.И. Судебная лингвистическая экспертиза по делам, связанным с угрозой // Теоретические и прикладные аспекты речевой деятельности. Нижний Новгород: ФГБОУ ВПО НГЛУ им. Н.А. Добролюбова, 2009а. № 4. С. 43-49. [Brinev, Konstantin I. 2009a. Sudebnaya lingvisticheskaya ekspertiza po delam, svyazannym s ugrozoi (Forensic linguistic expertise on threatening cases). Theoretical and Practical Aspects of Speech Activity 4. 43-49. (In Russ.)].

4. Бринев К.И. Теоретическая лингвистика и судебная лингвистическая экспертиза / под ред. Н.Д. Голева. Барнаул: АлтГПА, 2009б. [Brinev, Konstantin I. 2009b. Teoreticheskaja lingvistika i sudebnaja lingvisticheskaja jekspertiza (Theoretical linguistics and forensic linguistic expertise). In Nikolay D. Golev (ed.). Barnaul: AltGPA. (In Russ.)].

5. Бут Н.А. Некоторые особенности употребления речевых актов угрожающего характера // Труды ТГТУ. Тамбов: Изд-во ТГТУ, 2004. № 16. С. 132-135. [But, Nataliya A. 2004. Nekotorye osobennosti upotrebleniya rechevykh aktov ugrozhayushchego kharaktera (Some peculiarities of threatening speech acts implementation). Trudy TGTU 16. 132-135. (In Russ.)].

6. Вежбицка А. Речевые жанры // Жанры речи. 1997. № 1. С. 99-111.

7. Винокур Т.Г. Говорящий и слушающий: варианты речевого поведения. 2-е изд., стереотип. M.: URSS, 2005. [Vinokur, Tatiana G. 2005. Govoryashchii i slushayushchii: varianty rechevogo povedeniya (Speaking and listening people: Variants of speech behavior). Moscow: URSS. (In Russ.)].

8. Дайшутов M.M., Динека В.И., Денисенко М.В. Психическое насилие в уголовном праве // Вестник Московского университета МВД России. 2019. № 3. С. 77-81. [Dayshutov, Mikhail M., Viktor I. Dineka & Mikhail V. Denisenko. 2019. Mental abuse in Criminal Law. Vestnik Moscovskogo UniversitetaMVDRossii 3. 77-81. (In Russ.)].