Можно утверждать, что все, что нарушает функциональную рациональность, угрожает ее развитию, иррационально. Речь идет как о помехах субстанциональной иррациональности (например, в крайних формах - негодовании, взрыве эмоций), так и предваряющих подобные проявления актах мышления. Это происходит в тех случаях, когда действие по предварительно разработанному и взаимосогласованному плану «срываются» вследствие невыдержанности одного из участников. Иррациональный результат имеет место и в том случае, когда сопряженная система своими действиями срывает предполагаемое достижение целей другой стороной ввиду непродуманности собственных действий. По этой причине рациональные по своей функциональности действия могут быть признаны антагонистом функционально иррационального. По этой причине функциональная рациональность распространяется не на само действие в его обезличенной, абстрактной форме, но в его соотнесенности с характером цели и сторон действий. Можно утверждать, что чем в большей степени общество развивается индивидуально и, соответственно, включает разделенные трудовые и организационные структуры, тем более значительное число сфер жизнедеятельности оказываются функционально рациональными. В традиционных обществах как нединамических системах человек действовал рационально по отношению к отдельным поведенческим актам и практическим ситуациям, но в современных условиях он принужден проступать рационально более повсеместно.
Не случайно К. Манхеймом вводится понятие «саморационализация» в качестве систематического контроля за линиями поведения для создания функционально рациональной системы как жизненной необходимости. Одновременно действующий индивид входит в более широкую, многосоставную систему, в которой осуществляется принципиально иной контроль над чувствами и влечениями. Так, собственное действие следует соотносить с поведением «другого» (или «другого-чужого»), что модифицирует поступки в отличие от нахождения в ситуации «сам по себе», «предоставлен самому себе» и т.д. Наиболее высокой степени подобная соподчиненность достигает в бюрократической организации, когда происходит не только подчинение «заведенному ходу вещей», предписанным правилам, но и когда жизненный мир соотнесен с карьерными соображениями, планированием близких и отдаленных целей. Это проявляется в повсеместном соблюдении «рациона» - питании, проведении свободного времени, правил высказываний, запрещенных и разрешенных мыслей, знакомств, строя внешних чувств.
По этой причине саморационализация означает не только самообладание и самоконтроль, но и принуждение к различным видам функциональной рационализации. Причем, воздействие функциональной рационализации имеет глубокое и протяженное воздействие на духовный мир и чувства человека, что находит отражение в постоянной, нередко тревожной, рефлексии. Не случайно современные индивиды обращаются к технике контроля внешнего облика, знаковой выразительности жестов и телодвижений, ролевым манерам, вплоть до технизации и машинизации актов и контрактов, что включает не только рационализированные привычки, но и технику мышления (соображения). Современная организация предстает «рационализированным хозяйством», рационализированным коллективным субъектом. Но в истинном значении качества рефлексии превышают умение тренировать себя, поскольку предполагают наблюдательность, умение соотносить факты и события, развивать интроспекцию, способность к самообразованию и - соответственно - самоопределению, самопреобразованию, самоосуществлению и т.п. Неразвитая личность (сегментированная, фрагментированная) ориентирована на мир вещей, который приспосабливается, используется, употребляется, но вне изменения своего внутреннего мира, который ускользает от наблюдения, в отличие от понимания вещей. В том случае, когда происходит функциональное затруднение человека, «направляется к самому себе», необходимо переломить традиционный распорядок, исключить или подвергнуть корректировке правила, что и формирует развитое качество рефлексии (оно более подходит для самоорганизации действий, чем примерное действие в функциональных ситуациях «гладкого характера». В данном отношении формируются абстрактные личности коренного свойства, мобильного характера в силу пересмотра сложившихся обстоятельств и склонности переходить к новым видам деятельности. В свою очередь, усиление целерациональных действий и мотивов формирует развитого рефлектирующего человека в исключении фальшивого романтизма, наивных ориентаций, эмоциональной реактивности.
Для К. Манхейма не вызывает сомнений, что социологическим источником рационализации и фактической принужденности подчиниться различным формам рациональности является индустриализация как специфическая организация общества. Но последней с необходимостью содействует преимущественно утверждению функциональной рациональности как организации поведения членов общества в определенных сферах. Это не требуется «субстанциональной рациональности» как способности в конкретной ситуации придерживаться суждений и действовать на основе собственного понимания «связей в обществе». Для К. Манхейма очевидно, что эпоха индустриализации не порождает «средней способности суждения», которая свойственна массам в период революционных преобразований, но которая парализуется функциональной рационализацией [2, c. 298]. В этом случае остается меньше возможностей для субстанциональной рационализации - в противовес ей функциональная рационализация лишает рядового индивида не только способности мышления, но и понимания, ответственности (эти качества следует перенести на ведущих индивидов). Речь идет о мышлении (размышлении) немногих организаторов как гарантии их ключевого положения в обществе и соответственно постоянно расширяющего радиуса обозрения, тогда как средняя способность суждения отдельного человека уменьшается, в том числе потому, что возможна необходимость выработки и принятия решений на организаторов. К. Мангейм полагает причиной подобного положения «концентрацию средств производства в руках уменьшающихся в своем числе немногих». Но фактически речь идет о фактах влияния частных собственников, появления крупных корпораций (не случайно говорится о сокращении «командных высот», которые становятся доступными для меньшего числа людей).
При этом К. Манхейм признается, что в условиях нового дистанцирования между элитой и массой, умножения актов включения людей в функционально рационализированные акты действий, они жертвуют «частью своей духовной зрелости», все больше привыкают к тому, что «ими руководят». Человеческие индивиды сами стремятся к тому, чтобы их освободили от напряжения в кризисных ситуациях, необходимости понимать смысл происходящих событий. К. Манхейм выделяет в этом ряду феномены кризиса экономики, инфляции, которые являются источником примитивных чувств в силу своей малой понятности. Только либеральный период предоставляет шансы для психической готовности к субстанциональной рациональности и общественному развитию способности понимать социальные перемены [2, c. 299].
На наш взгляд, К. Манхеймом преуменьшаются возможности обыденного сознания, которое освобождается от примитивизма суждений именно в кризисных ситуациях и способно «схватывать» их смысл не в меньшей степени, чем научное мышление (например, именно это помогало революционным партиям в России начала ХХ века возглавлять напор масс, говорить им «правду» о своих действиях). Но К. Манхейм считает, что в условиях небольших хозяйственных единиц и индивидуального владения первоначальной эпохи индустриализации доминирующая способность к суждениям относится к широким слоям элиты, ряду самостоятельных деятелей, в том числе к независимой интеллигенции.
Одновременно К. Манхейм делает попытку указать социологический источник «иррационального элемента» в современном обществе. С одной стороны, крупное общество рационализирует в ходе индустриализации огромное число людей в обладании человеческой жизнью, но, с другой стороны, создает в больших городах концентрацию масс, в которой отдельный человек поддается влияниям, воздействию неконтролируемого взрыва влечений и психическим регрессиям (в противоположность индивидам в их связях с прочных закреплением в организациям или пребыванием в изоляции). Но последнее требует уточнения: пребывание человека в организационных структурах не мешает его связям с внешним миром и, соответственно, активной позиции (сами организации могут внутри себя заключать «взрывчатый элемент»), наконец, относительно изолированный индивид подвержен рефлексии, критическому наблюдению и осмыслению событий, непроизвольно втягивается в них. По этой причине К. Манхейм предстает не только объективным социологом, но и конкретным идеологом в силу своей апологии стабильных структур социума (независимо от их характера и возникающих общественных противоречий), противником резко негативной оценки массовых выступлений с их якобы исключительно иррациональными мотивами. Для К. Манхейма влияние иррациональных начал приводит к противоречивым типам поведения в жизни общества и судьбах отдельных индивидов, и не обеспечивает объективный ход социально-экономического развития (в чем проявляет себя психологизация социальных явлений).
К. Манхейм подчеркивает, что в крупных индустриальных обществах создается «высшая степень рационально калькулируемой системы действий», связанной с целым рядом «подавлений и вытеснений инстинктивных влечений», но в своей масштабности оно содействует всем иррациональным проявлениям как следствия концентрации масс. В частности, создается особый и тонкий общественный механизм, при котором «мельчайшая иррациональная помеха» может иметь глубочайшие последствия. Речь идет, по словам К. Манхейма, о «величайшей интеграции иррациональных возбудителей инстинктов и влияний, массовидных влечений» и в этом состоит угроза позитивным сверхтонким конструкциям. Можно утверждать, что для К. Манхейма феномен «массовизации» заключает крайне угрожающий характер, порождает исключительно негативные последствия для индустриального развития. К. Манхейму принадлежат лишь оговорки: иррациональность не при всех обстоятельствах должна разрушающе воздействовать на общество, его многие члены не поддаются иррациональному и экстатическому влиянию, важно понимать, какие дополнительные социологические обстоятельства вызывают «взрыв иррациональности в концентрированных массах».
Прежде всего, их препятствием являются традиционные и органичные объединения прошлого, в которых исключается хаотизация массовых инстинктов. Их внутренние структуры направляют групповые влечения на собственные, особые цели. В ранних (примитивных) обществах сплоченность людей препятствует свободному проявлению влечений и направляет их совокупную деятельность на достижение «желаемых целей». Только в случае распада традиционной интегрированности человек может сосредоточиться на новых объектах, хотя при этом наделен взрывчатым характером, который носит первоначальный предмассовый вид. Современный социум стремится сосредоточить распадавшиеся связи в границах организации и тем самым связать освободившиеся силы и стремления в их ориентации на «предписание» цели и задачи. Этому предшествует период (фаза) селекции как последующий этап преодоления «органического» связывания влечений перед необходимостью проводимой координации массовизированных инстинктов. То, что возникает впредь, является заменой (но не уничтожением) прежних систем для того, что новая символизация отправляла иррациональные импульсы в требуемом направлении. Это служит целям, по-новому связать и подчинить освободившуюся иррациональность.
К. Манхейм специально останавливается на обстоятельстве, которое свидетельствует о «невредности» иррациональности исключительно во всех ситуациях. Ценной способностью человека является его качество собирания мощных импульсов для достижения рационально объективных целей, а также воздействия на систему культурных или создание культурных ценностей (или даже в достижении «чистой» витальности, то есть жизненной полноты проявлений вне разрушения порядка общественной жизни). Правильно организованное массовое общество охвачено «заботой» о необходимом формировании влечений граждан: им следует давать выход, чтобы в последующем охватить необходимой рационализацией. В этом состоит, если рассмотреть современный социум, функция «увеселений», «празднеств», «манифестаций», «состязательности» как каналов реализации массовой культуры. Во всяком случае, иррациональным потенциям души следует придавать позитивный образ в формах культурного развития и сублимации. Одновременно проявляется специфическая опасность иррационального: речь идет о неоформленном проникновении бессознательно разрушительных сил в общественно-политическую жизнь. В случае представительной демократии иррациональные силы всецело проникают в общественные сферы, которые требуют иррационального управления.
Только прохождение первоначального этапа демократии (в современной России подобное явление, как подчеркивалось, приобрело название «романтического этапа перестройки») направляет общественные силы к тому, что является принципами истинной демократии. В противном случае наступает длительный этап негативной демократизации, свободы, в котором попеременную роль власти играют целерациональные силы и проявления революционизирующего сознания. Причем, проникновение массовизированной иррациональности человеческой души обусловлено не только душевными свойствами людей, но и вполне конкретными социологическими причинами (в связи с чем понятна критика А. Чубайсом философско-человеческих исканий Ф.М. Достоевского).
Иррациональный образ мышления и поведения вытесняется в особые области социальной жизни с применением особых функций и образов. Речь идет не о деструктивных силах психологического характера, но об обстоятельствах «нерационализации» самого индустриального общества в полном его объеме. Создается потенциальное пространство как для реализации рациональных начал в деловой, организационной сфере и для проявлений иррациональных сил в политической сфере. Так, в современной России значительная часть населения «рационализирована», проявляет себя в жизнедеятельности многочисленных организаций (бизнес-структуры, промышленные предприятия, сфера услуг), в типических формах образа жизни и свободного времени, тогда как не менее многочисленная часть населения прибывает в ностальгических настроениях о прошлом, в новых религиозных упованиях и увещеваниях, поисках выхода из кризисной ситуации в «духовности», идеях «симфонизма», «всесоединения» и т.д. Наконец, иррациональные влечения и силы находят выход своим потенциям в различных формах революционизирующей деятельности, вплоть до актов насилия и террора.
Вместе с тем, иррациональную наполненность человеческой души (особенно русской) можно было ориентировать на создание обновленных после «культурной революции» социализма ценностей, редуцировать технические данные российской действительности вне потери национально-самобытной идентичности. Но крайне часто, по К. Манхейму, «зловещий характер полного порядка и организации» вызывает ждущую «своего часа насилия» [2, c. 302]. Мы являемся свидетелями подобного положения в отношении современной России: события во внешней политике и внутреннее напряжение проблематизируют вопрос о мнимом разрешении противоречий. Речь идет об объективной структуре общества, в которой момент иррациональности имеет мобилизующую направленность и функции. Можно наблюдать людей, которые заняты рациональным трудом в организациях и которые потенциально готовы к «дезорганизующим» действиям в сфере общественной жизни. На подобную ситуацию накладывает исторический отпечаток фактор насилия в человеческой истории, благодаря которому происходило развития общества. Если обратиться к современной истории России, то период демократизации также «врос» в фазы насилия (августовская инсценировка 1991 г., кровавое подавление оппозиционных сил в 1993 г.). Причем, апелляции к средствам насилия изживаются в постепенном порядке до сегодняшнего дня, и меры полулегитимной регуляции общественно-политической жизни обнаруживают свою действенную силу и в ХХI веке. В общественной жизни доминируют соображения экономического расчета, общемировых цен и баланса, но в реальном бытии, однако, в сознании граждан (и власти) ultima ratio, то есть последним доказательством являются соображения силы или насилия.