Рациональное и иррациональное (из творческого наследия К. Манхейма)
Ю.Л. Кролевец,
аспирант каф. социальных и гуманитарных дисциплин
В статье анализируются проблемы политической безопасности как составной части государственной и общественной безопасности. Автор привлекает внимание к угрозам и факторам безопасности политической жизни общества.
Rational and irrational (from K. Manheim's creative heritage)
The problems of political security as a component of national and public security are analysed in the article. The author attracts attention to the threats and the factors of security of political life in society.
рациональность безопасность общество
Современная дискуссия об интеграции современного социально-гуманитарного знания вовлекает в поле зрения философские проблемы рациональности, в том числе в понимании нового статуса обществознания, взаимодвижения ранее разделенных научных дисциплин. В контексте критической оценки редукционизма ставится вопрос о новой методологии антиредукционистского типа. В этом случае различается антиредукционизм как реакция на старый рационализм (прежде всего в его близости к иррационализму) и антиредукционизм как потребность в логике конкретного анализа, в онтологии современных процессов, в методологии изучения неклассических объектов. В последнем случае, по мнению В.Е. Кемерова, стимулируется выработка новых форм рационального построения совместной и разделенной деятельности людей. Одновременно автор говорит о рациональном подходе как средстве «исцеления» от недуга редукционизма во взаимодействии научных дисциплин [1, c. 7].
Вместе с тем понятие редукции не устраняет классическую дилемму «рациональное -иррациональное». Проблему соотношения рациональных и иррациональных элементов в условиях общественных преобразований исторически конкретно рассматривает К. Манхейм. Автор исходит из обстановки социального кризиса, в которой прежде всего исчезает устойчивая вера в прогрессивную роль разума в истории. Традиционный подход и - соответственно научные воззрения - отправляются от представления о консолидированном состоянии общества, хотя малейшее обращение к поведению и судьбе индивидов опровергает мысль об устойчивости народного духа, сдерживании хаотических начал и т.д. Подобные взгляды остаются верными до тех пор, пока преобразования осуществляются медленно и общество константно [2]. В этом случае требуется четкое научное представление о роли рационального начала в человеческом поведении в сравнении с размытыми представлениями об общем состоянии социума, которое не позволяет человеку выходить за пределы благоразумного состояния. Прогрессистские верования уже не являются гарантом позитивных устремлений граждан, их ценностных ориентаций «в лучшую сторону».
Для К. Манхейма очевидно, что деструктивное воздействие общественных трансформаций связано не с тем, что у отдельных групп и слоев в латентном порядке проявляется господство иррациональных импульсов, а в период кризисов открыто они декларируют себя. Речь идет о необходимом противодействии им в состоянии беспомощности ранее устойчивых групп, которые утратили веру в разумное общественное положение. Данные силы с эпохи Просвещения демонстрировали важность разумного поведения, но в период резких социальных трансформаций заявляет себя новая картина произошедших событий и общественных статусов. Это ориентирует на осознание того, что исторически существует власть иррациональных сил, и вера в устойчивый прогресс является иллюзорной или исходит из признания величины одного из факторов общественного развития. К. Манхейм подчеркивает, что Век Просвещения пытался понять роль и действенность рационального мышления и устанавливал пределы иррациональных сил, порог снижения слепых реакций инстинктов и возвышающего силы моральных действий. Но в ситуации общественных трансформаций требуется ее конкретный анализ, учет существенных социальных связей, которые заключают важные социологические силы. Так, получают развитие «конкретные фазы технического развития», несмотря на то, что одновременно сосуществуют различные области социальной и духовной жизни. Именно под влиянием новых возможностей люди начинают с сомнением (нередко страхом) относиться к воздействию деструктивных сил. Результаты технических открытий, технологические средства намного опережают прежнюю безграничную власть моральных сил и авторитетов, социально-философское знание, сохранение порядка и управления обществом. В связи с этим К. Манхейм предлагает использовать понятие «диспропорционального развития человеческих способностей» [2, c. 287].
Речь идет о несбалансированности потенциалов развития человека (психологического, духовного, душевно-морального, интеллектуального), общественному устройству угрожает крушение (особенно если рациональное самообладание людей и отдельных индивидов не будет «идти в ногу» с техническим развитием). Эта коллизия может принять всеобщий характер и распространяться на «социальную диспропорциальность» в распределении рациональных и моральных способностей в человеческом обществе. При этом соотношение рациональности, формирование инстинктов и моральности зависят от поставленной целевой общественной задачи [2, c. 287]. В социально-человеческом смысле место конкретных индивидов и их способностей определяется разделением функций и труда, типами шансов в области знания, общественной воли и господствующей элиты. Часть групп и слоев оказывается в привилегированном положении, другая - в пассивном положении и ожидании, перед одними появляются возможности мыслительных актов и решений в отличие от слоя безынициативных людей.
В качестве третьего тезиса К. Манхейм выдвигает утверждение о том, что предшествующие общества не могли допускать мысли о диспропорциональности в разделении рациональности и моральных сил, поскольку это является основой их существования. Так, максимальная инициатива и понимание принадлежали власти, в том числе деспотической. Но современное общество не может длительный период выносить состояние социальной диспропорциональности - ни общего недостатка рациональности и моральности в духовном господстве над общим процессом, ни их неравномерного социального распределения. В эпоху индустриализма активизируются слои и группы, которые прежде в социально-политической жизни играли пассивную роль. Подобную радикальную активизацию К. Манхейм называет «фундаментальной демократизацией общества». На этой основе формируются отношения «всеобщей взаимозависимости» как тесном переплетении различных сфер деятельности [2, c. 288].
В узко прагматическом зрении это означает, что наряду с новообразованиями в сферах государственной и общественно-коллективной деятельности возрастает численность индивидов в стремлении представлять «свои интересы». На примере современной России мы видим, что многие из них выходят из ранее отсталых слоев, профессий (даже массы) и в скором времени представляют «опасность» для элиты (высших слоев служащих, управленцев, интеллигенции), считавшейся носителем высших общественно-политических и морально-культурных начал (одновременно в стремлении излишне не просвещать и не допускать во власть широкие слои населения). Подавленные инстинкты, скрытое честолюбие выходят наружу в формах массовой активизации, демонстративного поведения, вульгарной сомозаявительности. Это не значит, что негативных психических проявлений раньше было меньше, но они находили формы своего выражения в узком кругу, замкнутых рамках общения, в среде любительских объединений. Так, в советский период постоянно в программных общественно-политических документах говорилось о необходимости демократизации общества, даже об усиленном взращивании «ростков демократии», но политическая значимость активных поступков была распылена или находилась под плотным контролем. Период перестройки 1985-1989 гг. включал в себя не только то, что, по утверждению ее лидеров, составляло романтический этап, но и общественную эффективность действий как всеобщую политизацию интересов, многостороннее самосуществование (хотя во многом поиск путей развития имел характер «демократии настроения», если воспользоваться выражением М. Шелера). Речь идет о «взрыве» общественных настроений, «смутном» выражении демократических ценностей, обострении столкновении общественных интересов, но не о рационализируемых ценностных установках. Даже развитие и появление социальной формы массовых движений происходило через формы всеобщего «безрассудства», «безумия большинства» (Платон). Причем, под воздействие революционизирующих волн попадали непосредственно руководители массовых движений, хотя они считали себя организующей и направляющей силой.
К. Манхейм не случайно говорит о «шаткости» разумности при появлении подобной социальной диспропорциональности. Это вызывает необходимость добиваться хотя бы близкой степени понимания демократии, иначе появляется опасность централизации воли и действий индивидов, что приходит в противоречие с условиями жизни в индустриальном обществе, его динамичного развития и принципа активизации человеческих сил. Основными угрозами являются последующие феодализации в области политики, экономики и культуры, тотальная бюрократизация функций знания и общественной воли. Например, на смену всеподавляющему господству политической элиты приходит слой образованных узких специалистов как следствие широкого процесса рационализации общественной жизни. Это касается и непосредственно руководства, которое должно концентрироваться в «умах» новых политиков, экономистов, общественных деятелей. Одновременно происходит увеличение групп и слоев бюрократов, вплоть до появления бюрократизированной интеллигенции. В результате происходит ее конституирование в качестве посредника между государственным управлением, сферой хозяйства и культуры в границах «функционального общества». Но в целом, по мнению К. Манхейма, несмотря на противодействия всеобщему демократическому процессу создаются «нерушимые элементы индустриального общества, которые в дальнейшем закрепляются (укореняются) в структуре современного социума. Причем, особая роль отводится, естественно, не аппарату подавления и контроля, а политической и хозяйственной бюрократии как условию управления сложным аппаратом общественного развития (преимущественно при поддержке многочисленных «локальных единиц» - союзов, предприятий, фондов, объединений).
Подобное общество, в отличие от традиционного, менее всего склонно соглашаться с проявлениями иррациональности, хотя вследствие технических возможностей делает его более гибким. Различные подсистемы (подструктуры) взаимосоотносимы между собой на основе точного, рационального, расчета, хотя проявления общественного безумия сказываются на всей общественной системе, ближайшем окружении стран и т.д. При этом, подчеркивает К. Манхейм, общество для своего сохранения должно достигать той степени рациональности и моральности, которая имеет место в области техники [2, c. 292].
В философском смысле «дух» заключает поступательное развитие рационального начала и моральный прогресс. Но на этом пути развиваются попеременные, нередко возвратные, движения, и в неблагоприятных ситуациях поведение личности, слоев и групп может быть отмечено «неразумностью», ошибочностью суждений и действий. В этом случае появляется губительная активизирующая сила по отношению к общественному организму в интенсивности своих проявлений. В социологическом зрении К. Манхейм утверждает невозможность свободного и независимого от ситуации духа, в типичных для индустриального общества ситуациях формируются определенные типы рациональности и одновременно проявляет себя иррациональность в своей антагонистичности, например, к чувству ответственности. При этом существуют неповторимо-индивидуальные пути достижения рациональности конкретным человеком, но типы рационального и иррационального поведения в жизни индивидов и масс остаются, несмотря на личные исключения.
К. Манхейм напоминает, что для социологов слова «рациональность» и «иррациональность» существуют в значениях «субстанционального» и «функционального» [2, c. 293]. Так, субстанциональной рациональности предполагает в акты мышления в стремлении постигать объективно наличную предметность и ситуацию, способствующую достигать подобную цель. Соответственно «субстанционально иррациональное» не обладает подобной мыслительной структурой и находится во влечении импульсов, желаний, чувств (как на уровне бессознательного, так и сознательно достигаемого функционирования).
Понятие «рациональное» используется не только в науке, но и в повседневной жизни, наконец, по отношению к деловой сфере и бюрократической деятельности, которые должны быть «рационализированы» (не приходит мысль утверждать, что они должны находиться во власти безрассудных мотивов и качеств). В этом случае под рациональностью понимается не мыслительная деятельность человека, а ее организованность, нацеленность на достижение поставленных задач и ориентиров (в соответствии с этим каждый работник приобретает функциональную ценность). Жизнедеятельность должна быть оптимальной, что позволяет говорить об «оптимальной функциональной рациональности» как упорядочении действий средств и их минимизации для достижения поставленной цели. Но оптимальность не является обязательным элементом функциональной организации, как и наличие в этом случае разумной цели. Для достижения иррациональной цели необходимы организованные действия, и в этом случае даже «иррациональный экстаз» может представать в рациональном виде, поскольку каждый шаг к нему, например, священно-аскетического свойства, может обладать функциональной ценностью. Следовательно, критериями рациональных действий являются, во-первых, их функциональная организованность; во-вторых, исчисляемость для наблюдаемых мер и шагов по достижению цели.
Субстанциональный момент рациональных действий заключается в их планомерности, продуманном содержании, мыслительных операциях со стороны субъектов действия. В этом случае субстанциональные и функциональные компоненты являются различными сторонами рациональности. Существенная разница в том, что «чистый» исполнитель при всей четкости действий и производимых операций может не иметь соответствующих представлений о цели своего поведения и даже о функциональном предназначении определенных актов (хотя в целом система деятельности предстает рациональной). Близкими по характеру являются традиционные ориентации, поскольку вся общественная система поддерживается традиционными устремлениями. При этом они могут находиться в определенном «разбросе», минимальной реализации, не доходя до оптимальной выраженности.