Г.-Г. Гадамер считает понимание центральной категорией герменевтического анализа. Понимание, по его мнению, это «схватывание смысла» [4]. Одним из первых обратил внимание на проблему понимания как на методологическую проблему Ф.Шлейермахер, который рассматривал герменевтику как технику, метод понимания и истолкования текста, ибо текст, по М.М.Бахтину, - это первичная данность (реальность); текст является исходной точкой любой гуманитарной дисциплины» [2, 292]. Правда, сама концепция понимания как основной функции языка впервые была выдвинута В.Гумбольдтом. Но сам термин «понимание» впервые в философскую терминологию вводит именно Ф.Шлейермахер.
Осуществляя анализ текста, Шлейермахер различает в нем два уровня: предметно-содержательный (факт языка) и индивидуально-личностный (факт мышления). При их исследовании на первом уровне внимание обращается на то, о чем говорится в тексте (сочинении); второй уровень отвечает индивидуальным особенностям автора текста (концепции, учения), его стилю изложения. Философия должна ответить на вопрос: как возможно понимание философского произведения или концепции прошлого? Именно герменевтическая традиция ведет поиски ответа на этот вопрос.
За текстом Ф.Шлейермахер видит авторскую индивидуальность и только. Основная задача исследователя, по его мнению, состоит в том, чтобы «суметь, исходя из собственного умонастроения, проникнуть в умонастроение автора, которого он собирается понять», более того, суметь «понять автора лучше, чем он сам себя понимал» [17, 16]. По его мнению, цель и идеал исследования, основывающегося на понимании, - достижение нового тождества (конгениальности) с автором исследуемого текста, так сказать, повторения (обратным ходом) творческого акта по созданию текста (концепции). Исследователь способом психологической интерпретации обязан раскрыть духовный мир автора текста, его намерения, идеалы и установки, пережить и почувствовать то, что пережил автор. По мнению Шлейерма- хера, отдельный человек - это цельный мир, индивидуальный и неповторимый; этой индивидуальностью и неповторимостью, своим внутренним миром характеризуется и сам автор исследуемого текста. Поэтому для понимания текста прошлого как памятника культуры нет иного пути, чем проникновение во внутренний мир автора. Процесс понимания Шлейермахер характеризует как искусство специфического переосмысления духовного процесса, происходящего у автора текста.
Только таким путем, путем «конгениальности», можно выйти из герменевтического круга. Это понятие является ведущим методологическим понятием философской герменевтики, начиная с Ф.Шлейермахера (и даже с Августина Блаженного) до современных ее представителей. Преодолеть «герменевтический круг» - главное требование к герменевтическому исследованию. Суть «герменевтического круга» состоит в том, что перед тем, как начать исследование текста, мы всегда каким- то образом его понимаем. Потом исследуем уже как-то понимаемый текст. То, что, казалось бы, следовало бы получить в конце, мы имеем в самом начале.
В.Дильтей (один из представителей «философии жизни») таким образом объяснил представления Ф.Шлейермахера о «герменевтическом круге» в его модификации «часть-целое»: «Целое должно быть понято в терминах его индивидуальных частей, индивидуальные части в терминах целого. Для того, чтобы понять сочинение, мы должны обратиться к автору и близкой к нему литературы. Такая сравнительная процедура дает возможность понять действительно каждое индивидуальное предложение значительно глубже, чем прежде. Поэтому понимание целого и его индивидуальных частей является взаимозависимым» [7, 136].
Следовательно, единственный путь выхода из «герменевтического круга», по Шлейерма- херу, это - осознать и почувствовать, что осознавал и чувствовал автор текста, так сказать, отождествить себя с автором. Эта процедура достигается с помощью «вчувствования», «эмпатии». Шлейермахер, исходя из того, и определяет основные принципы и методы герменевтического анализа, в частности: принцип зависимости понимания от значения внутренней и внешней жизни автора сочинения; принцип сотворчества (конгениальности) автора и интерпретатора и т.п.
В.Дильтей, вслед за Ф.Шлейермахером, самыми важными средствами понимания считал перевоплощение, воображение и интуицию, с помощью которых исследователь достигает понимания духовного мира автора текста и добивается определенной объективности в понимании и интерпретации самого текста. Правда, как отмечают исследователи, в своей последней работе, посвященной истории философии, Дильтей, по сути, сводит изучение этой истории к изучению психологии философов [13, 60].
Таким образом, В.Дильтей сущность понимания видел в непосредственном «вживании» в предмет понимания. «Просто «вживание» - отмечает М.В.Попович, - недостаточно для настоящего понимания именно потому, почему «поставить себя на место» (по Дильтею, «найти Я в Ты» - М.Ш.) есть только начальная предпосылка и угрожает антропоморфизацией познаваемого объекта». [12, 84]. То есть совсем отбрасывать этот исследовательский прием не следует, ибо в определенных условиях он может немало дать для адекватного воспроизведения историко-философского процесса, т.е. понимания философских текстов (концепций, учений, сочинений).
Диалектическая природа творчества требует, чтобы реальный субъект творчества, оставаясь самим собой, одновременно «вышел» бы за свои пределы. С.Б.Крымский отмечает, что «при творческом подходе к исследуемому тексту его понимание предусматривает выход за пределы данной текстовой реальности и переход к новым, другим текстам» [8,.88]. Речь идет о том, что в разные времена диалог текста с разными читателями бывает разным. И в этом смысле текст уже содержит в себе объективную возможность разных интерпретаций, т.е. иных текстов. В этом процессе пониманию, которое в данном случае сближается с познавательным процессом, без метода эмпатии не обойтись (См.: Басин Е.Я. Творчество и эмпатия // Вопросы философии. - 1987. - №3. с.56- 63). В отличие от принципа конгениальности Ф.Шлейермахера и сопереживания В.Дильтея, Г.Гадамер выдвигает принцип «сплавления горизонтов». Проблема формулируется так: «Если каждый может понимать только в пределах исторического горизонта» своего времени в его формах мышления, способами видения и представления, то как может происходить понимание прошлого, исторического свидетельства или древнего литературного произведения, которые своим происхождением связаны очень отличными от нашего современного горизонтами?» (Coreth Е., 1969, Р.119).
Имеется в виду то, что историк философии в поле собственного миропонимания должен реконструировать мир понимания, в рамках которого возник философский текст, подлежащий изучению. Напомним тезис самого Гадамера, в соответствии с которым «хорошо», «добротно» понять можно только культуру, отошедшую в прошлое, потерявшую живую связь с современностью. Гадамер имеет в виду то, что в процессе интерпретации должно иметь преимущество дистанцирование. Настоящее понимание является не только репродуктивным, но всегда также и продуктивным отношением. Оно требует постоянного учитывания исторической дистанции между интерпретатором и тем философским учением, которое исследуется. Именно «дистанция между эпохами, культурами... придает пониманию напряженность и жизнь» (Gadamer H.-G. Hermeneutik // Historisches Worterbuch der Philosophie // Hrsq. I. Ritter. - Stuttgart; Basel, 1974. Bd.3.)
«Сплавление горизонтов» означает опосредованное отношение прошлого и современности, при котором сохраняются их специфические особенности. Духовные ситуации автора философского учения и исследователя (интерпретатора) разные, разумеется. Но в процессе истолкования «горизонт» исследователя изменяется, расширяется за счет включения в себя «горизонта» автора текста. Вследствие этого возникает новый, «общий горизонт», охватывающий будто бы собой «горизонты» автора сочинения и исследователя. Гадамер считает, что историческая дистанция между исследователем и временем создания текста (сочинения) нисколько не затрудняет, а, наоборот, облегчает процесс понимания (4, 80).
Для того, чтобы понимание состоялось, следует соотнести философский текст прошлого с реалиями современности. При этом дистанция между двумя духовными мирами - автора философского текста и интерпретатора - должна быть сохранена в том смысле, что историк философии, исследующий текст, не должен осваивать образ мышления, оценки, убеждения автора текста той эпохи. То есть историк философии должен оставаться в рамках своего времени, своей эпохи. В таких случаях возникает феномен парадокса понимания - умение видеть и читать текст глазами его современников и одновременно своими глазами. Именно на этом основании понимание входит в методологию историко-философского познания.
Исследование историко-философских феноменов с таких позиций - чрезвычайно нелегкое дело. Как отмечал М.К.Мамардашвили, всегда «подход к философии как к реализованному уже сознанию прошлого неизбежно должен иметь предварительным условием осторожность. Эта осторожность должна быть продуктом или уже существующей культуры, или последствием нашего личного усилия, но во всяком случае она необходима» [9, 4]. Речь идет о том, чтобы стараться максимально избежать модернизации философского учения. При понимании как «слиянии горизонтов», подчеркивает Гадамер, только осознание историком философии собственной обусловленности исторической эпохой, проникновение в историческую ситуацию автора философского учения приводит исследователя к сотворению нового, более общего, более широкого и глубокого «горизонта». Создание нового «горизонта» как будто преодолевает своего, исторически обусловленного «предпонимания», т.е. понимания, которое было у исследователя до начала такого сплавления «горизонтов», духовной ситуации.
Действительно, изучая и осваивая какой-нибудь историко-философский феномен прошлого, а посредством его и автора (или авторов, творцов) этого феномена, исследователь «не выходит за рамки собственной жизни». [2, 350]. Но, с другой стороны, понять себя можно только, посмотрев как в зеркало на другого человека, как говорил Маркс. Таким своеобразным зеркалом и является данный историкофилософский феномен - учение, концепция, течение, идея и т.п. - и его автор, как представитель определенной эпохи и совсем иной духовной ситуации.
Эту процедуру, однако, не следует квалифицировать как иррационалистический акт, акт вживания. Элемент эмпатии хотя здесь и присутствует, но ни в коем случае не является основным, а тем более таким, который целиком исчерпывает суть дела. Творчество, а в данном случае оно неизбежно при сотворении третьего «горизонта», всегда содержит в себе элемент непредвиденности, неожиданности, незапрограммированности и произвольности.
На этой основе может возникать множество интерпретаций определенного философского феномена (текста). Это было возможным даже в средневековье, когда в основе культуры лежал, как известно один-единственный текст - Библия (имеется в виду европейская средневековая культура). Клирики его комментировали, делали примечания на полях. Комментарии были разными и таким образом Библия будто бы создавалась заново и этот вторичный текст, вписанный в собственно библейский, является культурным самосознанием Средневековья. Как отмечает С.С.Неретина, «складывалась удивительная ситуация: в монотеистическом мире, который предусматривал одно-единственное решение всех конечных вопросов бытия, поскольку мир задан определенным образом сверху, предсказан и предвидится его завершение, существовало множество точек зрения, которые постоянно ставили под вопрос это единственное - с канонической точки зрения - неизбежное, решение» [11, 72].
Есть смысл вспомнить также специфический в средневековье метод интерпретации текстов - экзегезу. Существовало множество методов экзегетики. В разные исторические эпохи священные книги читались и объяснялись по-разному и невзирая на то, что экзегеза опирается на содержание текста (Библии), возможны были разные интерпретации. В целом экзегетика (греч. exedeomani - истолковываю) - это раздел фундаментальной (или систематической) теологии, занимающийся истолкованием текстов откровения, однако предметом экзегетики являются также и тексты отцов церкви. Экзегетика может быть рассмотрена не только в узком смысле - как раздел фундаментальной теологии и соответствующая специальная практика, но и в качестве общекультурного феномена, органически связанного с характерными для соответствующей культуры парадигмальными установками восприятия и понимания текста. Скажем, органическую де- терминационную взаимосвязь можно проследить между экзегетикой и философской герменевтической традицией. Как справедливо отмечают исследователи - медиевисты, классические герменевтические работы Шлейермахера, заложившие основы не только программ интерпретации Библии в теологии протестантизма, но и современной философской герменевтики, были созданы на основе и в рамках традиции екзегетики, сохранив установку на имманентное истолкование текста как центральную аксиологическую презумпцию [10, 1245-1246]. Известно множество истолкований библейских текстов, попытки интерпретаций которых не прекращается до нынешнего дня (см. Лазарев...)
Ученого, который взялся за интерпретацию и истолкование какого-нибудь философского текста, созданного в предыдущие эпохи, с необходимостью интересуют факторы, опосредствующие связь текста с автором и с самим исследователем. К факторам, обусловливающим характер отображения прошлого в тексте, можно отнести: социальные условия, в которых формировался текст, уровень развития производства прошлой эпохи, специфичность психики, языка, социокультурных норм и, в конце концов, влияние на текст промежуточных эпох, видоизменяющих его. Под влиянием на текст промежуточных эпох имеется в виду: переписывание (когда еще не было печатания), переводы и многочисленные интерпретации, придающие каждый раз новые смыслы. Поэтому исследователь (интерпретатор) вынужден исследовать те феномены, в которых жил автор текста.
Понимание текста может быть одновременно и пониманием того, что в тексте непосредственно не дано. В частности, интерпретатор часто может лучше понимать произведения, чем понимал его сам автор. Ф.Шлейермахер выдвинул принцип, в соответствии с которым целью герменевтики является понять текст и его автора лучше, чем сам автор понимал себя и свой собственный текст. В современной Западной философии эту идею Шлейермахера восприняли неокантианцы, поставив перед собой цель: «Понять Канта лучше, чем он сам себя понимал». За счет этого, т.е. за счет интерпретации, идет процесс приращения философского знания.
Исследователь философского текста прошлого стремится (обязан стремиться) не просто понять то, что сказал автор, но и то, что он «хотел» сказать, то есть, пробиться к глубинному пласту содержания текста. Речь идет о том, что исследователь с высоты своей эпохи и развитого знания может видеть значительно больше, чем автор произведения, продолжить те линии, которые у автора были только намечены. Возможность иной трактовки произведения и его понимания является основой постоянного интереса к выдающимся философским сочинениям даже отдаленного прошлого. Ибо «во всякое знание, которое мы имеем, или получаем, входят не только явные элементы, но и припрятанные, которые чаще всего не являются в рамках актуальной исследовательской практики. Некоторые спрятанные компоненты знания можно открыть, если осуществить определенные логические операции над «наличными знаниями». Такими операциями являются понимания и интерпретация, поскольку чтобы понять действительный смысл и значение наличного знания, необходимо выйти за его пределы [5, 18].