Таким образом, обращение к концепту «габитус» обусловлено теми трудностями, которые испытывают социальные науки при установлении различного рода детерминизмов, что требует проводить различия между действиями, чья природа заключена в «агенте», и принципами, которые находятся вне его. Теории, которые апеллируют к социальным детерминизмам и механизмам, часто воспринимаются как отрицание такой реальности, как свобода личности, в то время как еще Г. Лейбниц не усматривал противоречия в том, что действие может быть совершенно свободным и одновременно детерминированным или необходимым. Понятие «габитус» призвано подчеркнуть, что субъект практики одновременно является и детерминированным, и действующим. Так, габитус не имеет исключительно ментальной природы, так как проявляет себя на уровне телесности. Когда социальный агент, в частности ученый, воплощающий истину, вписывается в социальный институт с соответствующими обязательствами и привилегиями, усиливающимися или подтверждающимися благодаря социальным процедурам, институционализированная разница преобразуется в естественное различие, объективируя не только вещи, но и телесные практики в форме постоянной предрасположенности тела подчиняться и признавать требования поля. Интересным в этой связи представляется исследование Г.А. Тепер практик ношения врачебного халата как практик повседневности, позволяющих отличать врача от младшего медперсонала [9]. Однако габитус не является продуктом простого принуждения, так как Бурдье настаивает на творческом характере практик, управляемых габитусом. Изобретения и инновации совместимы в практике с подчинением и детерминацией двумя различными способами. В работе «Начала» он пишет: тот факт, что поведение агента выступает продуктом габитуса, не означает отрицание спонтанности его действия, если последнее является результатом диспозиции, заключенной в самом агенте, а не последствием внешнего принуждения. Импровизация возможна и необходима, так как правила содержат значительное пространство неопределенности, способность его использования в зависимости от обстоятельств. Но даже в том случае, когда правила носят характер каузального принуждения, они не столько принуждают, сколько ведут действие, т.е. направляют действие, но не производят его. Бурдье пишет: «…габитус устанавливает с социальным миром, продуктом которого он является, настоящее онтологическое соучастие, принцип знания без осознания, интенциональность без интенции и практического освоения регулярностей мира, позволяющий предвосхищать будущее без того, чтобы полагать его как таковое» [10. С. 22]. И сожалеет, что к предложенному им подходу часто применяются оппозиции, которые он стремится преодолеть, - сознательное и бессознательное, детерминизм и свобода.
В интервью с П. Ламезоном, опубликованном в марте 1985 г., Бурдье указывает, что существующая оппозиция между исследованиями с целью понять, что представляют собой социальные связи, и исследованиями с целью построения теоретических моделей для объяснения данных связей маскирует двойственность понятия «правило», когда под правилом, с одной стороны, понимается принцип юридического (или квазиюридического) характера, усвоенный и реализованный индивидом, а с другой - совокупность объективных закономерностей, присущая исторически определенной социальной игре [11. C. 94]. Традиционная социальная наука, будучи не чувствительной к различиям, отождествляла эти два значения понятия «правило», и именно в силу этого почти неизбежного смешения, как полагает Ж. Бувресс, П. Бурдье предпочитает использовать понятия «стратегии», «габитус» и «диспозиции» вместо термина «правило» [12. С. 227]. Как известно, именно Витгенштейн обратил внимание на то, что обучение игре может, с одной стороны, происходить путем формулирования и эксплицитного усвоения правила, с другой - с помощью практического владения игрой. Примером второго способа может выступать случай овладения языком. Отметим, что проблема следования правилу в отечественной философии применительно к аналитической традиции наиболее полно представлена в монографическом исследовании В.А. Ладова [13]. Существует также ситуация внешнего наблюдателя, который пытаясь объяснить игру, выдвигает собственную гипотезу о правилах. Подобный подход находит свое выражение в работах этнометодологов. То, что Бурдье называет «практическим чувством игры», приобретается только посредством практики и выражается только в ней. Что же касается попыток их реконструировать, то здесь, как указывает Бувресс, могут быть выявлены две позиции [12]. Согласно первой практическое знание может быть реконструировано и выражено в эксплицитной форме системы правил. Вторая исходит из того, что некоторые практические навыки и способности, в силу своей сложности, не поддаются подобной реконструкции. Так, например, говоря о лингвистическом габитусе, можно выделить два случая: там, где «соглашение» о способах употребления первично, а языковой габитус вторичен, и более многочисленные случаи, когда соглашение есть способ обозначить уже приобретенные языковые габитусы [Там же. С. 244]. В целом принцип «следование правилу» носит характер парадокса и призван дискредитировать интеллектуалистскую установку, согласно которой применение правила является следствием его знания, и тем самым перенести проблему из интеллектуальной области в область действия.
Теория действия Бурдье исходит из критики интеллектуалистского подхода, осуществляющего подмену практического отношения умозрительным, т.е. не учитывающего отношения самого действующего. Подобному теоретическому отношению к практике Бурдье противопоставляет практическое отношение, различая позиции наблюдателя, рефлектирующего относительно действия, и действующего субъекта, «охваченного стихией действия», и утверждает существование практических логики и чувства, вписанных в движения тела действующего агента в определенных ситуациях. Практическое чувство как инструмент практической экономии является неотъемлемой частью габитуса и позволяет минимизировать энергию и рефлексию во время действия, что приводит к абсолютизации бессознательного. Однако такое радикальное противопоставление интеллектуалистской позиции исследователя и практического чувства действующего субъекта было подвергнуто критике, в частности со стороны Гарольда Гарфинкеля, которому игнорирование рефлексивного момента в теории действия позволило классифицировать социальных агентов как «культурных идиотов». Сам Бурдье признает определенное значение прагматической рефлексии, но лишь в кризисных ситуациях, когда рефлексивность действующего оказывается мотивированной, так как практическое чувство перестает быть само собой разумеющимся. К недостаткам теории Бурдье представители этнометодологического подхода также относят невнимание к ситуации непосредственного взаимодействия, так называемого взаимодействия «лицом-к-лицу», которое в его концепции играет скорее пассивную роль в формировании социальной реальности. Действительно, отводя главную роль структурам, выраженным в телах, головах и институтах, Бурдье редко описывает ситуации непосредственного взаимодействия, что позволяет критикам упрекать его в объективизме, несмотря на декларируемое желание его избежать.
Бурдье связывает свои теоретические построения с эмпирическими исследованиями конкретных вопросов в работе «Homo Academicus», где анализирует предпосылки научного творчества, правила игры и социальные отношения в поле науки и доказывает, что для университета характерна конкуренция, организованная в соответствии с двумя принципами иерархии. Один из принципов представлен социальной иерархией и заключенными в ней экономическим и политическим капиталами, другой - в иерархии, соответствующей особому культурному капиталу (научному авторитету и интеллектуальному реноме). Опираясь на статистические методы, наблюдения и интервью, Бурдье подробно разбирает формальные и неформальные коммуникации, процедуры получения званий и титулов, характер научных публикаций, отношения со средствами массовой информации. И порой делает «неприятные» выводы о том, что интеллектуальная и академическая сфера вопреки традиционным представлениям о ней отмечена не столько содержательными дискуссиями и открытым диалогом, сколько «ненаучными» практиками (сплетнями, властным интересом, соображениями карьеры). Одна из задач рассматриваемой работы - выявить причины академической революции во Франции 1968 г., которую принято описывать как конфликт между старшими преподавателями, воспитанными в условиях предшествующей системы и продолжающими работать без осознания необходимости ее защиты, и молодыми преподавателями, не готовыми «к уплате необходимых взносов» и объединившимися со студентами с тем, чтобы совершить революцию. Однако Бурдье полагает, что действительный конфликт произошел между молодыми преподавателями: теми, кто был готов интериоризировать габитус старшего поколения и благодаря этому осуществить академическую карьеру, и теми, чьи карьерные планы были не значительны и которые в силу их структурной близости со студентами выступили инициаторами изменений. Они выступили вместе не сознательно, а в силу сходства их позиций и габитусов [14. Р. 99]. В целом работа об университетском поле в соответствии с интеллектуальной установкой, высказанной Бурдье в предыдущих работах, представляет попытку объективировать тех, кто обычно сам объективирует. Выявляя образовательные институции, продуктом которых является сам ученый, Бурдье подрывает веру во всемогущество когнитивного капитала, которым обладает ученый.
Французский исследователь Ф. Коркюф указывает, что впервые в систематическом виде «габитус» используется Бурдье в послесловии к работе «Готическая архитектура и схоластическое мышление» историка искусства Эрвина Панофски, где Бурдье отмечает напряжение, связанное с пониманием «габитуса» [15]. С одной стороны, габитус трактуется как коллективное и противопоставляется единичному, с другой - как единство индивидуального и коллективного. В то время как Бурдье часто приписывают интерес к «социальным структурам» и их «воспроизводству», т.е. к коллективному, Ф. Коркюф ставит задачу выявить эвристические границы понятия «габитус» в отношении единичности. С этой целью традиционной трактовки единичности как уникальности он противопоставляет философские концептуализации единичного, когда единичность рассматривается сквозь призму понятия «идентичность». При этом Коркюф делает ссылку на Пола Рикера, который различал два полюса идентичности: «самость», указывающую на непрерывность свойств личности, определяемую понятием «характер» или «совокупность устойчивых диспозиций, по которым можно распознать личность», и «тожесть», являющуюся субъективной частью индивидуальной идентичности и связанную с ощущением индивидуумом своей непрерывности и целостности. Первая, как предполагает Коркюф, представляя собой объективную часть индивидуальной идентичности, в концепции Бурдье связана с понятием «габитус» - системой устойчивых и переносимых диспозиций. Однако понятие «единичности» не исчерпывается двумя описанными измерениями, а может быть дополнено понятием «моменты субъективности», введенным Жослин Бенуас, акцентирующимся на «изменчивости» и «неопределенности» в отношении к другим и самому себе, что выражается в колебаниях и неуверенности действий [Там же. С. 268]. Выделенные концептуализации единичности служат ориентиром для переоценки вклада и границ проблематизации габитуса, что в свою очередь предполагает отказ от традиционных интерпретаций. Редкие комментарии к возможности использовать понятие «габитус» для выявления связей между коллективным и единичным позволяет Коркюфу вместо установки на игнорирование и отказ от тематизации единичности апеллировать к тем работам Бурдье, где обращение к данной теме может оказаться эвристически полезным. Речь идет о работе «Практический смысл», позволяющей начать теоретическое исследование единичности, а также эмпирические исследования, посвященные творчеству Мартина Хайдеггера и Густава Флобера.
В целом Ф. Коркюф выделяет негативную и позитивную постановку вопроса о единичном, заключенную в понятии «габитус», где первая подразумевает критику иллюзии единичности, а вторая рассматривает то, к чему он отсылает, а именно возможность определять «габитус» как несводимую в каждом случае индивидуализацию коллективных схем [16. С. 42]. И если, как полагает Коркюф, интерпретация понятия «габитус» самого Бурдье в большей степени содержит указание на целостность и постоянство личности, то новые перспективы в понимании прерывности и множественности, свойственной жизни индивида, открывают работы Франсуа Дюбе и близкие им позиции Алена Турена. Другим же способом сделать множественным подход к единичности, является подход, представленный прагматической социологией Люка Болтански и Лорана Тевено. Предложенная ими концепция режимов действия признает, что каждый субъект наделен широким репертуаром, который должен рассматриваться не столько как система диспозиций, являющаяся детерминантой действия, а скорее как совокупность способностей и компетенций, актуализирующихся или нет в зависимости от ситуации, что и делает возможным множественность способов вступления в действие.
Что касается Алена Турена, то разрабатываемая им прагматическая концепция общества разрушает родившуюся в XVIII в. иллюзию о естественном или управляемом научным разумом обществе, а основной тезис гласит: период интеграции или ассимиляции сменяется возрастанием разнообразия и дезинтеграции [17. С. 55]. Современное общество скорее есть совокупность обычаев, привилегий и правил, против которых выступают субъекты, творческая способность которых направлена на разрушение прежнего единства общественной жизни. Турен ставит задачу придать новые смыслы традиционным категориям, а именно «историчности» и «институтам». Последние более не означают сложившегося социального порядка, а представлены субъектами институализации и механизмами, благодаря которым культурный капитал трансформируется в общественную практику. Работами же Люка Болтански и Лорана Тевено, как отмечает О.В. Хархордин, в социальной теории продолжаются традиции Дюркгейма после Бурдье. Осуществляя вслед за Джеймсом и Пирсом прагматический поворот, их исследования направлены на изучение не сущностей, а процессов. Болтански и Тевено ставят задачу выявить социогенез категорий, которые в трансцендентальной философии трактовались как встроенные в структуру сознания [18. С. 32]. Однако в отличие от Бурдье, подвергшего критике традиционные социологические подходы стратификации по образованию, доходу, отношению к власти и полагающего основанием классификации эмпирически регистрируемую схожесть вкусов, Болтански и Тевено исследуют не классификационные предпочтения, на которые обратил внимание Бурдье, а сами реальные практики квалификации, что позволяет им поставить вопрос об основаниях отнесения того или иного индивида в теории Бурдье к представителям габитуса определенной группы, так как сами участники исследований подобным образом себя не квалифицировали. Они обратили внимание на то, что сами квалификационные принципы, предложенные социологией в лице Бурдье, должны быть осмыслены и открыто обсуждены. Из этого желания критически осмыслить программу Бурдье происходят основные задачи исследований Болтански-Тевено. Свою работу они оценивают как направленную на построение исследовательской стратегии, которая позволила бы избежать альтернативы между формальным универсализмом и видом неограниченного плюрализма, который часто становится ответом эмпирических дисциплин на трансцендентальные позиции. Представление классической науки о том, что плюрализм ценностей есть следствие гетерогенности социальных групп, позволяет рассматривать проблему согласия, главным образом, сквозь призму господства, силы и власти. В то время как моральные концепции ориентированы на поиск универсальной процедуры, обеспечивающей основания консенсуса, и в этом качестве они могут быть эвристически полезными для адекватного анализа социальной реальности, Болтански и Тевено полагают, что «альтернативы между неограниченным плюрализмом и формальным универсализмом можно избежать, приняв во внимание возможность ограниченного множества принципов эквивалентности, которые могут быть использованы для подкрепления критики и согласия» [19. С. 72].