Размещено на http: //www. allbest. ru/
ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА
Пьер Бурдье о науке как поле символического производства и роли понятия "habitus" в нем
Н.А. Иванова
Аннотация
Предпринимается попытка рассмотреть предложенную Пьером Бурдье трактовку науки как поля символического производства, в рамках разработанной им теории практики. Вслед за Бурдье ставится задача выявить условия возможности научного знания, при которых оно возникает и получает признание. Выдвигаются критические аргументы, относящиеся к разработанному Бурдье понятию «habitus».
Ключевые слова: поле науки, символическое производство, научные практики, габитус, стратегии, диспозиции.
Данное исследование лишь один из способов прочтения работ Пьера Бурдье, которые, как известно, с одной стороны, характеризуются теоретическими и абстрактными размышлениями, с другой - богатством эмпирического материала. Центральной темой при этом будет выступать трактовка Бурдье науки как поля символического производства, где наряду с понятиями «поле», «символическое производство», «капитал» значительную роль играет концепт «габитус».
Попытку описать закономерности функционирования науки Пьер Бурдье предпринимает в работе «Поле науки», где в соответствии с традицией, заложенной Карлом Мангеймом, ставит задачу выявить социальные условия и порождающие механизмы, обеспечивающие появление научных истин, и исходит из постулата, согласно которому природа научной истины как специфического продукта научной практики заключена в «особом роде социальных условий производства, а точнее, в определенном состоянии структуры и функционирования научного поля» [1. С. 15]. Тем самым Бурдье предлагает отказаться от представления о науке как сфере, подчиняющейся внутренним имманентным законам, и о научном сообществе как преследующим «чистую истину». Идее «незаинтересованной научной практики» Бурдье противопоставляет утверждение о том, что «само функционирование научного поля производит и предполагает специфическую форму интереса…» [Там же. С. 16]. В этом отношении его воззрения близки позиции Юргена Хабермаса, утверждающего существование трех познавательных интересов: «информации, которая расширяет власть нашего технического контроля; интерпретации, которые делают возможным ориентацию действия в рамках общих традиций, и анализа, который освобождает сознание от зависимости от неких объективных сил» [2. Р. 314]. Бурдье полагает, что реальная научная практика не соответствует традиционным представлениям о ней, так как не является системой норм и ценностей, которые научное сообщество как недифференцированное множество «внушает и навязывает» своим членам, а к революциям способны лишь те, кому не удалось пройти нормальную научную социализацию. Научные практики, считает Бурдье, ориентированы на достижение научного авторитета, поэтому следует избегать рассматривать их только лишь в «интеллектуальных» категориях либо в «политическом» измерении. Так, например, борьба за получение грантов всегда сопровождается демонстрацией научной компетенции, а эпистемологические конфликты одновременно являются конфликтами политическими. Следовательно, при анализе научного поля невозможно говорить о сверхдетерминации и проводить различие между чисто научными и чисто социальными обусловленностями, так как различение внешнего и внутреннего носит, по убеждению Бурдье, искусственный характер. Адекватная реконструкция научной практики и ее анализ могут быть осуществлены лишь при условии отказа от абстрактной оппозиции внутреннего и внешнего. В силу этого необходим отказ от традиционного представления, согласно которому эпистемология отражает логику порождения наукой своих собственных проблем, а внешний анализ выявляет социальные условия, с которыми данные проблемы соотносятся. Бурдье утверждает, что сама специфика поля науки предписывает исследователю всегда соотносить между собой политические и научные стратегии, начиная с выбора области исследования и используемых методов до выбора печатного органа. Согласно теории Бурдье научный авторитет представляет собой особого рода социальный капитал, который при соблюдении определенных условий может накапливаться, передаваться и даже преобразовываться в другие виды капитала. Специфика данного вида капитала обусловлена высокой степенью автономии научного поля и заключается в том, что признание результата возможно лишь благодаря другим производителям, которые, будучи конкурентами, не расположены признавать его без дискуссий и испытаний, потому что именно они обладают средствами овладеть и оценить по достоинству данный символический продукт. Особенностью поля науки является также тот факт, что в нем, с одной стороны, невозможно дистанцироваться от уже признанных предшественников, с другой - необходимо интегрировать их вклад в конструкции, превосходящие их или отличающиеся от них.
Тексты Бурдье содержат идею о том, что научное поле, с одной стороны, обладает общими чертами с другими социальными полями (механизмы капитализации и доминирование, профессиональная логика, конкурентная борьба, наличие стратегий и др.), с другой - обнаруживает автономию и специфичность данного типа социальной игры, так как все силы в ней направлены на установление истинной идеи. И именно это делает возможным появление научных истин, относительно независимых от социальных условий их производства. Проводя аналогию между географическим и социальным пространствами, Бурдье доказывает, что структуру поля науки определяет соотношение сил между агентами, которое, в свою очередь, есть результат предшествующей борьбы. Рассматривая социальные институты не субстанционально, а как отношения или конфигурации между индивидуальными и коллективными субъектами, Бурдье полагает, что в ходе истории сферы социальной жизни постепенно становятся автономными, приобретая отношения, средства и цели, присущие тому или иному полю. Опираясь на идею Маркса о том, что общество есть совокупность силовых отношений между классами, находящимися в состоянии борьбы, Бурдье считает, что отмеченное неравномерным распределением средств поле становится одновременно полем сил и борьбы между доминируемыми и доминирующими. Концепт «поле» в отличие от понятия «система» подчеркивает то обстоятельство, что само определение поля, его границ и членство в нем всегда есть составная часть этой борьбы, так как любое поле обладает специфическим механизмом капитализации характерных для него легитимных средств. В отличие от Маркса, выделяющего только один вид капитала - экономический, Бурдье настаивает на существовании множества капиталов, что позволяет рассмотреть общество как многомерное пространство. Если теоретически структура поля может меняться в пределах двух форм: ситуации монополии научного авторитета и ситуации идеальной конкуренции, то в действительности оно есть место неравной борьбы между агентами, неравным образом наделенными специфическим капиталом. Подобно любому другому неоднородному социальному пространству, полю науки противопоставляются доминирующие, занимающие более высокие позиции, и доминируемые, чьи научные ресурсы зависят от общего капитала, накопленного в поле. Бурдье полагает, что по мере роста накопленного капитала и возрастания платы за вход степень однородности поля возрастает, а следовательно, уменьшается вероятность коренных революционных перемен, которые сменяются многочисленными незначительными перманентными революциями. Между структурами и стратегиями, присущими социальному пространству, существует диалектическая связь. Стратегии, с одной стороны, зависят от структуры поля, поскольку обусловлены позицией, их породившей. С другой - заложенные в свойствах позиции, они выступают порождающим механизмом трансформации структуры поля науки. Бурдье выделяет две основные стратегии - преемственности и подрыва [1. С. 32]. Стратегия сохранения или преемственности установленного порядка характерна для доминирующих. Порядок же включает в себя совокупность объективированных и инкорпорированных научных ресурсов, а также совокупность институтов, отвечающих за производство, воспроизводство и обращение научных благ, производителей и потребителей. Речь идет об институте образования, инстанциях, обеспечивающих признание (советы, академии, премии и т.д.), а также инструментах распространения символического капитала (журналы, издания). Стратегии доминируемых же зависят в первую очередь от их позиции в структуре поля, а также от социальной траектории, диктующей оценку шансов, и могут быть ориентированы либо на преемственность, либо на подрыв. Последняя стратегия более рискованная, и, как правило, более дорогостоящая, так как предполагает переоценку господствующих принципов легитимации, против которой выступает вся логика системы. То, что часто трактуют как конфликт поколений, Бурдье раскрывает как форму новой легитимности, выступающей альтернативой господствующему порядку. Он делает предположение, что склонность к той или иной стратегии тем менее зависима от диспозиции, чем более автономен установленный порядок от общего контекста социального пространства, в которое он вписан.
Французский исследователь задает вопрос: «Какие социальные условия должны быть выполнены для того, чтобы установилась такая социальная игра, в которой истинная идея обладает силой, поскольку те, кто участвует в игре, имеют свой интерес к истине, а не - как в других играх - истину своих интересов?» [Там же. С. 35]. Или, другими словами, «каковы социальные условия возможности развития науки, свободной от внешнего принуждения и социального заказа, если известно, что в этом случае прогресс в направлении научной рациональности не является прогрессом в направлении политической нейтральности?» [Там же. С. 42]. Во-первых, как было указано выше, этим условием выступает относительная автономия поля науки, которая делает возможным «постоянное переопределение целей», т.е. изменение научного интереса от условно «незаинтересованного» до его частных форм. Именно этим объясняется категорическое требование независимости поля науки от других полей. И только в этом случае стратегия подрыва не будет революцией против институций, не будет иметь лишь политический эффект и инициироваться только «обездоленными». Вторым условием является высокая «цена» за вход, требуемая для освоения накопленных научных ресурсов и получения доступа к научному инструментарию, что способствует равномерному распределению символического капитала между конкурентами. Оснащенность системой инструментов, обеспечивающих эффективность и универсальность полемических аргументов, обеспечивает преодоление частного интереса отдельного агента и его трансформацию в «чистый» научный интерес. Еще одним условием возможности науки является объективное согласование практических схем, предстающих как совокупность допущений, составляющих основу научного консенсуса, изменяющихся в зависимости от степени автономии поля от внешнего социального пространства. Теоретически, как было уже указано выше, поле науки можно разместить между двумя его формами. С одной стороны, той, где истина предстает как выражение интереса доминирующих, т.е. легитимно навязанный культурный произвол, с другой - как пространство, откуда социальный и культурный произвол исключен, а специальные механизмы обеспечивают необходимость и объективность научного дискурса. При этом в первом случае возникает вопрос о степени произвола научных верований как совокупности допущений относительно в первую очередь интереса доминирующих как внутри поля науки, так и вовне.
Бурдье полагает, что поле социальных наук не может достичь той степени автономии по отношению к внешней борьбе, которая характеризует поле наук естественных, так как, отвечая за легитимное видение социального мира, оно непосредственно связано с полем политики, поэтому тенденция к автономии всегда наталкивается на препятствия со стороны политического поля. Тем самым он подвергает критике идею «нейтральности социальной науки», которую оценивает как небескорыстную фикцию, позволяющую выдавать за научные господствующие представления о социальном мире. В действительности социальная наука обеспечивает поддержание установленного порядка, и даже в том случае если ей удается осуществить борьбу между «научной истиной» и «ложной наукой», она непременно вносит вклад в борьбу классов, неизбежно становясь частью политической борьбы. Наиболее ярким примером, с его точки зрения, может служить такая социальная наука, как политология, которую Бурдье классифицирует как ложную науку, предназначенную для производства и поддержания ложного сознания [Там же. С. 45].
Что касается используемого П. Бурдье понятия «габитус», то его концептуальной основной является идея «двойного структурирования», согласно которой социальная действительность структурирована, с одной стороны, социальными отношениями, объективированными в свою очередь в распределении капиталов материального и нематериального характера, а с другой - представлениями людей об окружающем мире и отношениях, которые оказывают обратное воздействие на социальную действительность. Это означает, что детерминация со стороны объективных структур, оказывающая воздействие на восприятие, мышление и практики, сосуществует наряду с детерминацией агентов, которым присуща активность, выступающая источником постоянных воздействий на социальную реальность. Отечественный исследователь Н. Шматко отмечает, что это выявленное Бурдье диалектическое единство вместе с тем не означает рядоположенность и равнозначность, а следует скорее говорить об иерархии указанных моментов как в генетическом, так и в структурном аспектах. В плане генезиса «субъективное структурирование социальной действительности есть всегда подчиненный момент», полагает Н. Шматко [3]. Являясь условием и предпосылкой осуществления субъективных практик, представленных восприятием, представлением, мышлением, действиями и коммуникациями, объективные структуры только тогда будут реализованы, когда интериоризируются и инкорпорируются субъектами, т.е. предстанут в форме габитуса.
Как отмечает П. Штомка, вопрос об отношении человека и различных структур является одним из центральных в проблематике современного социально-гуманитарного познания [4. С. 437]. Если представители классического подхода главное внимание уделяли надындивидуальным структурам, рассматривая человека как продукт социума, то позднее появилась идея о том, что социальные структуры есть результат взаимодействия людей, в процессе которого складываются образцы, нормы, правила и ценности. И если первый подход в социальной науке можно назвать дюркгеймовской перспективой, то основы второго были заложены М. Вебером. Бурдье же в своем творчестве совместил взгляды тех, кого традиционная теория противопоставляла друг другу, - Маркса, Дюркгейма и Вебера. Свою позицию - структуралистский конструктивизм - Бурдье определяет как соединение объективного и субъективного. Структурализм означает, что в социальном мире существуют независимые от воли и сознания индивида объективные структуры, формирующие представления и практики субъектов. Конструктивизм подчеркивает социальное происхождение схем восприятия, мышления и действия, называемые габитусом, и самих социальных структур, т.е. полей. Исходя из этого, Бурдье различает два момента в социальных исследованиях: объективистский - состоит в игнорировании субъективных представлений субъектов, образующих структурные принуждения и влияющих на взаимодействия, и субъективистский - означает, что субъективные представления были усвоены для сохранения объективных структур.
В современной науке вопрос о том, как создаются и формируются структуры, называется проблемой морфогенеза, и то, что прежде трактовалось как данное, теперь проблематизируется, и как следствие ключевое значение приобретает поиск посреднических механизмов между структурой и индивидом. Этот интерес к вопросу о взаимосвязи между структурой и действием, характерный для современных социальных теорий, профессор социологии Университета Уорвика Стив Фуллер назвал «помешательством» [5]. Предлагая свое решение данного вопроса, Бурдье утверждает, что разрабатываемая им теория практики отличается, во-первых, от объективизма, трактующего социальный мир как спектакль, предложенный наблюдателю, занимающему особое положение в социальной структуре, что позволяет ему иметь свою точку зрения на происходящие действия и одновременно полагать, что его восприятие обусловлено исключительно познавательным интересом. Во-вторых, от субъективизма, исходящего из свободного выбора чистого предмета, ни с чем не связанного и не имеющего оснований [6. С. 101]. По мнению Бурдье, истинной причиной исторического действия является не субъект, наделенный сознанием, и не вещи, под которыми понимаются социальные институты, а связь между этими двумя состояниями - полями и габитусом. Тем самым подчеркивается двойное движение - интериоризация внешнего и экстериоризация внутреннего. Габитус в этом контексте предстает как система диспозиций, своеобразная социальная структура нашей субъективности, означающая склонность воспринимать, чувствовать, мыслить и поступать таким образом, который чаще всего бессознательно усвоен индивидом в силу объективных условий его социальной траектории. Данные диспозиции, с одной стороны, могут изменяться под влиянием нашего опыта, с другой - являются устойчивыми, так как глубоко укоренены в нас и в силу этого способны сопротивляться изменениям, обеспечивая тем самым преемственность личности. Стремясь объединиться, диспозиции образуют систему, что позволяет субъекту избежать проблемы идентификации, являющейся актуальной в случае дробности и фрагментарности диспозиций. Объективно приспособленный для достижения результата habitus не предполагает сознательной нацеленности на результат, однако может сопровождаться стратегическим расчетом. На протяжении длительного времени habitus формируется возможностями и невозможностями, необходимостью и свободой, запретами и разрешениями. Как отмечает вслед за Бурдье Ян Карле, некоторые социальные среды более активно, чем другие, формируют габитус, прежде всего речь идет об особенностях условий жизни в детстве. Именно поэтому основу габитуса отдельного человека составляет его социальное происхождение [7. С. 407]. Таким образом, Бурдье различает первичный габитус, формирующийся через первый опыт, и вторичный, образующийся в результате пройденной социальной траектории субъекта, а также единичный и коллективный. Последнее означает, что индивидуальный габитус представляет собой комбинацию определенного разнообразия социального опыта и подобно компьютерной программе дает множество ответов на различные встречающиеся ситуации. Это значит, что, сталкиваясь со знакомыми ситуациями, габитус скорее всего будет себя производить, а при возникновении новых способен к инновациям. В результате наиболее невероятные практики исключаются как возможные, исходя из установленного порядка. Будучи продуктом истории, habitus производит коллективные и индивидуальные практики, придавая большое значение прошлому опыту, что обеспечивает его активное присутствие в настоящем, а также преемственность и регулярность. Одновременно habitus делает возможным свободное производство восприятий, действий и мыслей. Н. Шматко указывает, что используемое Бурдье понятие «производство» аналитически указывает, что «любая практика агента есть действие над и с условиями / предпосылками (практики), влекущая за собой их изменение или воссоздание: практики производят / воспроизводят условия производства, понимаемые как социальные отношения. Иными словами, помимо своего непосредственного результата (в случае интеллектуального и художественного производства речь идет о символической продукции), практики агентов производят и воспроизводят социальные отношения» [8].