Материал: Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018. Радугин А.А., Перевозчикова Л.С

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

Как только оптимизм колонизаторских памфлетов иссяк, в Англии стали воспринимать Виргинию как колонию с репутацией, омраченной первыми годами колонизации. Иммиграция, хотя и сулила возможности для обогащения, но с другой стороны, в некотором роде подразумевала неспособность человека занять социальную нишу в Англии. Колония, при данном взгляде на положение вещей, была местом обитания бродяг, каторжников, проституток, которым только и оставалось заниматься выращиванием такого подлого растения, как табак. Уильям Крэшоу в проповеди 1610 года предположил, что только «самые низкие и необузданные» могли бы добровольно отправиться в Виргинию, которая бы «при суровых законах приучила бы их к труду и дисциплине». Другой поэтсвященник, Джон Донн, в проповеди 1622 года уверял, что Виргинская компания могла бы «чисто вымести улицы, вымыть все двери, очистить общество от бездельников…заставить их всех работать» [37,P.40].

Вчисло свободных иммигрантов попадали люди преимущественно целеустремленные

иволевые, достаточно жесткие, готовые преодолевать трудности. Они сознавали, что они прощаются с родиной, где они не смогли реализовать свой потенциал, навсегда, что они отправляются в неизведанную землю, где им придется начинать строить новую жизнь в

борьбе с дикой природой. В освещении многих американских историков состояние Виргинии в период, предшествовавший правлению губернатора Уильяма Беркли(1641–1652; 1660–1677), характеризуется как, хаотичный индивидуализм и хроническая политическая нестабильность. Джеймстаун описывался как первый американский Клондайк, где «табак имел эквивалент золота». Доморощенная элита была жесткой и амбициозной [11,P.94-98; 39,P.110-111;14,P.110-117]. При этом фактор свободных земель на Западе при постоянном продвижении колонистов играл важную роль «своего рода отдушины», по выражению А.А. Фурсенко, в сдерживании классовых конфликтов [8,С.74].

И хотя проходили десятилетия, менялась социальная структура общества, представители элиты приобретали состояние, вкусы, привычки правящего класса, отношение многих интеллектуалов в Англии оставалось по-прежнему подозрительным, несмотря на то, что среди публицистики на колониальные темы встречались и работы, достаточно положительно изображавшие Виргинию [18;30]. Только если ранее англичане воспринимали жителей Виргинии как бесполезных бездельников, то теперь они для них были прагматичные и алчные дельцы, думающие только о прибыли [44,P.275-276]. Можно было в Виргинии приобрести землю, ферму, даже стать богатым, но добиться того, что называется «родовитостью» (gentility) или «состояния джентльмена, человека досуга» (a man of leisure/polite society) было все равно недосягаемой мечтой. Даниэль Дефо в романе «Радости и горести знаменитой Молль Флэндерс» (создан в 1689 г., опубликован в 1722 г.) устами одной из героинь высказывает такое весьма распространенное отношение к виргинской элите: «..многие бывшие заключенные Ньюгейтской тюрьмы стали здесь влиятельными людьми…здесь имеются среди нас и мировые судьи и офицеры милиции, а среди магистратов в наших городах есть такие, что однажды получили клеймо на руке» [22, P.87]. Таково было характерное восприятие виргинской элиты в метрополии.

Посредством связей и браков, «младшие сыновья» сумели приобрести большие поместья и доказать на своем опыте, что главное преимущество Виргинии в сравнении с Англией заключалось в экономическом прагматизме прежде всего, а все элементы аристократизма, общественного престижа, были уже второстепенны. И если колонисты пытались сделать некую политическую карьеру и добиваться должностей, то делали они это для защиты своих экономических интересов [39,P.180-184]. Политическое развитие колонии к последним десятилетиям XVII столетия привело к концентрации власти среди нескольких плантаторских семей, таких, как Бёрды, Картеры, Рэндольфы, Ли, Беверли, Мейсоны и др.,

16

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

необходимости зарабатывать средства к существованию тяжелым физическим трудом, пользующегося уважением в местном церковном приходе, так же и в колониальной ассамблее [31,P.61].

Процесс возникновения креольской элиты характеризовался мучительными поисками собственной культурной идентичности. Степень зависимости от метрополии в сфере доступа к товарам и услугам и даже некоторое ощущение неполноценности показывает одно сохранившееся письмо Николаса Спенсера, иммигранта середины XVII века. Несмотря на факт своей секретарской должности в колонии, участия в ее управлении почти тридцать лет, в одном письме он описывает подробно симптомы своей болезни своему брату в Англии, которого он просил поговорить с врачом и обратным письмом уведомить его о диагнозе [44, P.282]. Спенсер в своем завещании не мог не выразить сожаления по поводу некоторых особенностей колониальной жизни. Он просил быть похороненным «в соответствии с церковным уставом, а не по непристойным обычаям этой страны» и приказывал выплатить все его долги деньгами, а не табаком или другими товарами, как то позволял закон Виргинии

[44,P.279-280].

Для особенно неудовлетворенных колониальных джентльменов порой единственным способом избежать колониального примитивизма становилась ре-иммиграция в Англию, и попытки вернуться были, но они не приводили к успеху. Это было невозможно из-за низкой цены на виргинскую землю и дороговизну земли в Англии. В качестве примера можно привести случай с Уильямом Фицью (1651–1701). Он родился в Англии, но был одним из первых колонистов, ставших основателем виргинской династии. Для него жизнь в колонии представлялась наиболее верным способом добиться материального процветания. Владения Фицью, на которых он использовал труд черных рабов, достигали 54 000 акров. Его портрет, выполненный Джоном Хесселиусом, один из первых сохранившихся портретов представителей виргинской элиты, достаточно красноречиво свидетельствует о достижении Фицью материального успеха и положения джентльмена к возрасту сорока шести лет. На нем Фицью предстает утонченным, одетым по последней моде представителем английского правящего класса. Тем не менее, он не был вполне удовлетворен своими достижениями и жаловался на ощущение изоляции, заброшенности и неразвитости колониальной жизни. В письмах он признавался, что «хотя Виргиния плодородная страна, но отсталая в отношении образования, религии, и редко можно встретить здесь приличное общество, разве что на страницах книг» [19,P.43].

Те немногие плантаторы, что вернулись в Англию навсегда, обычно сохраняли контроль над своими землями в Виргинии посредством своих родственников, да и тогда это было сопряжено со значительными финансовыми и другими трудностями, что и подтверждал Ф. Ладвелл, вернувшийся в Англию в конце столетия [44,P.282-283]. Таким образом, ощущение неполноценности и провинциальности, которые испытывали многие амбициозные представители элиты было вполне оправданным с их собственной точки зрения, а не являлось только результатом воздействия лондонской прессы [43,P.77].

Конечно, зависимость от табачного урожая и колебаний спроса-предложения на европейских рынках сохранялась и на протяжении почти всего XVIII века, но к рубежу XVIIXVIII в. трудности формативного периода уже были преодолены, и многие семьи встали на ноги и передали накопленные состояния потомкам. Гегемония «лучших семей» проявлялась не только в политике и экономике, но и социальной и культурной жизни в колонии. Несмотря на неловкость провинциальности, виргинская элита в основных своих чертах уже проявившаяся в годы губернаторства Уильяма Беркли, сохраняла свои доминирующие позиции на протяжении более столетия [42,P.37].

И если английские и другие европейские путешественники-аристократы наведывались в Виргинию, то они признавали культурное родство с местными плантаторами. Еще в 1685 году французский дворянин, гугенот Дюран де Дофине,

17

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

вынужденный покинуть родной Лангедок и оказавшийся в Виргинии после многих приключений, писал: «Джентльмены, называемые кавалерами, здесь очень уважаемы, они очень вежливы и обладают хорошими манерами. Они занимают большую часть должностей в этой стране…Я встречал здесь изысканных мужчин, заседающих в совете…в сапогах со шпорами, с саблями на поясе». К своему удивлению, оказавшись на другом конце света, француз обнаружил там людей своего круга и был тепло принят ими [23,P.111,148].

Культурная трансформация правящего класса произошла в период жизни одного поколения, когда провинциальные землевладельцы приобрели мироощущение представителей элиты в метрополии. Принимая английских джентри за образец, они пытались в той мере, насколько позволяли им колониальные условия, следовать их манерам, возводить такие же особняки, читать те же книги и предаваться тем же развлечениям [13,P. 215-216]. В отношении хозяйствования он являлись, скорее, настоящими капиталистами, управляющими своими владениями со знанием дела и деловой смекалкой. Их учетные книги, дневники и переписка свидетельствуют о предприимчивости и энергии [25,P.21]. При этом возникала связь между особенностями культивации продукта и культурными ценностями сообщества. В Виргинии престиж и достоинство хозяйственника во многом определялись качеством табака [16,P.57-58].

Рост богатства вызывал гордость своими достижениями и приводил джентри к чувству новой идентичности – виргинцы чувствовали себя уже не только англичанами вдали от центра, но все больше виргинцами, отличающимися от прочих англичан. Аграрный характер Виргинии и неразвитость городских поселений теперь воспринимались как преимущество и не вызывали чувства неполноценности по отношению к метрополии [42,P. 38-39]. Представители нового поколения уже не выражали жалоб на свою провинциальность. В 1705 году стараниями Роберта Беверли (1667–1722), местного плантатора, вышел труд «История и современное состояние Виргинии», изданный в Лондоне. То, что было создано до Беверли – отчеты о путешествиях, рекламная литература, рассказы о личных приключениях, обсуждение различных проблем колонии, было образцами творчества англичан или колонистов, рожденных в Англии. Работа Беверли включает все перечисленные особенности ранней колониальной литературы, но, кроме того, это повествование о политических событиях на протяжении столетия, начиная с 1607 года. Это был тип истории национального государства, где место королей занимали губернаторы. Запечатлев прошлое и современность Виргинии, Беверли придал колониальным институтам признаки постоянства и легитимности, уникальности, таким образом, Виргиния в его творении предстает как особая страна, имеющая свою историю и традиции [44,P.294]. Повествование Беверли способствовало популяризации многих легендарных событий, например, историй о потерянной колонии Роанок, чудесном избавлении Дж. Смита от неминуемой смерти через вмешательство Покахонтас, первом появлении африканцев в 1619 году, бегстве кавалеров-роялистов от диктатуры Кромвеля [36,P.33].

Помимо библейских аллюзий – «виноградников и смокв», связанных с идеализацией Виргинии и Америки вообще как девственной земли, иная категория образов все более входила в моду к началу XVIII столетия. Истоки данного мировосприятия имелись в классической традиции, получили развитие в эпоху ренессанса, а также неоклассического века в Британии. Этот вид утопии подразумевал возможность вести простую и добродетельную жизнь в деревне. По сохранившимся памятникам древней Греции ясно, что первым изложил подобные идеи Феокрит [7,С.222-226]. Дальнейшее оформление пасторальный идеал получил в творчестве многих римских классиков, важнейшим из которых можно считать Виргилия с его «Еклогами» и «Георгиками» и оды Горация. В подобных произведениях поощряется почетный труд земледельца, окружающая природа, а пастухи состязаются на лоне природы в поэтическом творчестве. Прославление политики

18

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

Октавиана Августа у Виргилия сочетается с предсказанием «золотого века», который должен наступить благодаря столь мудрому правлению [3,С.385-388].

Вышеупомянутые представители классической поэзии оказали огромное влияние как на английскую литературу XVIII (Э.Спенсер, Дж. Аддисон, А. Поуп, Дж.Томсон, Ф. Сидни и др.) так и на ландшафтный дизайн, когда идеи уединения и добродетельной жизни сначала принялись воплощать в архитектуре и садах английские джентри, а затем и американские плантаторы. Идеи лорда Шефтсбери, одного из ведущих представителей английского Просвещения, развившего теорию об эстетической и этической роли природной среды и ее связи с духовным миром человека, оказывали влияние на моделирование усадьбы как образцовой хозяйственной единицы. Он отрицал необходимость регулярной композиции парков, призывал следовать естественным чертам ландшафта [6,С.14-15]. Взгляды Шефтсбери соответствовали теории архитектуры итальянца Андреа Палладио, который писал: «Конечно, городские дома всячески должны способствовать роскошной и удобной жизни дворянина, принужденного жить в них все время, которое он посвящает государственным и личным делам. Однако не меньшую, пользу получает он и на своей вилле, где проводит остальное время, обозревая и украшая свои владения и умножая свой достаток как заботливый и искусный сельский хозяин» [6,С.16]. Идеи Палладио и других итальянских архитекторов получили некоторое переосмысление в Англии, эти тенденции проявились в творчестве Джеймса Гиббса и Колина Кэмбелла. В предисловии к работе Дж. Гиббса «Архитектура» утверждается, что «эта книга будет весьма полезной для тех, кто живет в отдаленных поместьях страны, так как в таких местах был естественным недостаток умелых и опытных зодчих» [24,P.1].

В политическом восприятии реальности также был повод для идейных связей с древностью. Витаны – племенные советы германцев, описанные еще Тацитом, служили прообразами представительного правительства, схожего с римским Сенатом, а позднее - с английским парламентом. Политические традиции англосаксов, согласно подобным воззрениям, были перенесены в Британию в V–VI веках и пустили там глубокие корни, в то время, как остальная Европа была угнетена феодализмом и абсолютной монархией, это было зло, которого Англия не знала до нашествия норманнов в 1066 году. Англосаксонская Англия в данной картине мира была всегда протестантской по духу, задолго до Реформации. По этим причинам и Просвещение в Англии не было антиклерикальным, как в католической Франции. И виргинские джентльмены были истовыми англиканами, для которых и само церковное учение подтверждало их господствующее положение в обществе [13,P.216-218]. Популярностью также пользовались идеи шотландских философов о принципиальной совместимости религии с наукой, уверенности в возможности согласия интересов аграриев и промышленников, уважение к принципу религиозной терпимости и принятие эгоизма как естественного стремления основной массы людей к личному обогащению [2,С.37]. Знание классиков, античной истории было первым наиважнейшим условием получения образования во многих семьях. Почитание древних философов и учения о спасении души в недрах Англиканской церкви сочеталось при этом с приверженностью идеям современного естествознания и верой в возможности науки.

Представители элиты разделяли оптимизм своего времени по поводу последних достижений естествознания. Их мировоззрение вбирало в себя все лучшие идеи и достижения европейской цивилизации, Америка представляла для них благодатный край для воплощения этих идеалов. Рост влияния Британии в мире, гордость своими политическими институтами, рост материального благосостояния – эти и другие условия позволяли новой колониальной элите отождествлять себя с древними и давали им уверенность в будущем.

Наиболее крупным особняком XVIII века в колониальной Америке был Розвелл, возведенный Мэнном Пейджем (1691–1730) на берегу реки Йорк. Благодаря женитьбе на

19

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

дочери Роберта «Короля» Картера Пейдж приобрел 70 000 акров земли и вложил огромные средства в строительство дома, который к его смерти даже не был закончен. Помимо Розвелла в этот период в Виргинии появились и многие другие изящные строения представителей ведущих семей: Бёрдов, Картеров, Ли, Рэндольфов, многие из которых сохранились до наших дней [34,P.100-101;49,P.112-119]. Эти поместья стали символами эпохи и зримым осуществлением пасторального идеала.

Гостеприимство Виргинии стало легендарным. Эта черта повседневной жизни влияла на постепенное формирование мифа о благостном и патриархальном Юге. Удивительным было отсутствие формальностей, и приглашения не требовалось. Р. Беверли писал: «Путешественникам не нужна никакая рекомендация, достаточно лишь просто называться человеком. Страннику надо лишь спросить дорогу, по которой он может дойти до дома джентльмена или хорошего домовладельца, где он будет принят со всей гостеприимством…Бедные же плантаторы, которые имеют только одну кровать, готовы сидеть или лежать на каком-нибудь подобии кушетки всю ночь, лишь бы предоставить усталому путешественнику возможность отдохнуть» [12,P.258]. Английский путешественник свидетельствовал: «Они очень гостеприимны, а в тех местах, где нет постоялых дворов, простой дом с кирпичной трубой показывает, что там есть свободная кровать и ночлег» [48, P.30]. Гостеприимство сплачивало представителей джентри. В гостях узнавали новости, обсуждали широкий ряд тем, пили, ели, танцевали, играли в карты [45,P.118-135]. Но не только дружелюбие, но и соперничество определяло атмосферу подобных собраний. За показным дружелюбием скрывался дух конкуренции. Все же, джентри сознавали свою классовую общность. Например, в церковь виргинские джентльмены заходили единой группой чуть после начала богослужения и также вместе покидали собрание незадолго до окончания службы, в то время, как простой народ наблюдал и, как предполагалось, должен был испытывать почтение к тем немногим, кто персонифицировал лидирующий статус в колонии. Джентри же должны были отвечать на сей почет проявлением особой снисходительности, которая подразумевала дружеское и покровительственное отношение к нижестоящим на социальной лестнице без утраты собственного достоинства и чувства превосходства [46,P.151-152].

Джордж Такер писал: «Богатые путешествуют в каретах или верхом на изящных лошадях, но никогда не забывают они приподнять шляпу перед бедняком, которого они встречают и, как мне казалось, пожимали руки всем встречным в церковном дворе или здании суда» [40,P.252-253].

Cамый известный представитель семейства Бердов - Уильям Берд II (1674–1744) писал в 1726 году в письме графу Оррери: «Я имею большую семью. Двери моего дома открыты для каждого…Как один из патриархов, я имею свои стада, рабов и рабынь, мои слуги знают различные профессии, я не должен оплачивать какие-либо счета; у меня есть полная свобода и независимость, за исключением разве только свободы от божественного провидения…В мои обязанности входит забота вменить каждому чувства долга и ответственности, каждую весну я должен запускать снова сложный механизм своего хозяйства и заставлять моих людей вносить свой вклад в общее дело. Но эти серьезные обязанности можно считать забавой и упражнением в терпении и экономии в этой тихой стране…Мы живем в тиши и безопасности среди наших виноградников и смоковниц, не испытывая беспокойства за нашу собственность. Мы не имеем ни общественных грабителей, ни воров-одиночек, что вы можете находить весьма странным, зная о жадности наших губернаторов, и о том, что к нам ссылают каторжных…У нас нет ни конокрадов, ни попрошаек, мы спокойно спим в наших постелях» [47,P.354-356].

В этом письме Бёрда историки видят одно первых проявлений мифа о Старом Юге: здесь имеется удовлетворенность политической и экономической независимостью, полутропическое совершенство климата, красота ландшафта и плодородие почвы, идеал

20