Проблема нелирического и неэпического дневника: к границам жанра
А.В. Марков
Аннотация
Жанр «Из дневника» сложен для исследования, когда указание на происхождение оказывается более значимо, чем формальные или содержательные особенности, и соотношение между таким усиленным обращением к происхождению и развитием творческого замысла остается невыясненным. На примере употребления этого жанра в творчестве О. Седаковой, обозначившей так ряд поэтических и прозаических текстов, дается характеристика этого жанра как особого вида литературной рефлексии, сопоставимой с table-talks (разговорами запросто), но отличающегося более строгой композиционной организацией. Сравнение поэтических и прозаических произведений «из дневника» в творчестве О. Седаковой позволяет раскрыть общие композиционные принципы этого жанра, определяемые спецификой аргументации, и объяснить некоторые особенности поэтики. Доказывается, что жанр «из дневника» оказывается исследованием того, как возможен несемиотический смысл, не подчиняющийся привычным шаблонам смыслопорождения, но возникающий как разрыв или зияние опыта. Данный жанр оказывается далек от фрагмента или лирической зарисовки и является, наоборот, продуманным и последовательным манифестом понимания смысла как события, своеобразной философии события и вещи, проистекающей в том числе из работы самой формы дневника. Тем самым этот жанр, несмотря на маргинальность, оказывается повышенно авторефлективным и должен рассматриваться как продуктивный вариант автофикции.
Ключевые слова: дневник, литературный дневник, автофикция, поэзия и проза, Седакова
A.V. Markov
Non lyrical and non epical diary: at the border of genres
Annotation
лирический дневник прозаический произведение
The «from the diary» genre is difficult to study, since the indication of the origin is more significant than formal or substantial features, and the relationship between such an enhanced appeal to the origin and the development of creative design remains unclear. On the example of the use of this genre in the works by O. Sedakova, who designated a number of poetic and prosaic texts in this way, the characteristic of this genre is given as special type of literary reflection, comparable to table-talks (conversations easily), but distinguished by a more strict compositional organization. A comparison of poetic and prose works «from the diary» in the works of O. Sedakova allows to show general compositional principles of this genre, which are determined by the peculiarity of argumentation, and to explain some features of poetics. It is proved that the «from the diary» genre turns out to be a study of how non-semiotic meaning (or sense itself) is possible, not obeying the usual patterns of meaning production, but arising as a gap of experience. This genre is far from fragment or lyrical sketch, but it is, on the contrary, a thoughtful and consistent manifesto of understanding meaning as event, a special philosophy of the event and thing, stemming, inter alia, from the work of the diary organization itself. Thus, this genre, despite the marginality, is highly auto-reflective and should be considered as a productive version of autofiction.
Keywords: diary, literary diary, autofiction, poetry and prose, Sedakova
Привычные методы изучения лирического дневника как перволичного необработанного высказывания не подходят к изучению специфического прозаического и специфического поэтического жанра, отсылающего к дневниковой ситуации. Выделенные Анной Зализняк базовые свойства дневникового жанра, такие как косвенная адресация и отсутствие единства авторского замысла [2, с. 167] явно не могут быть отнесены к другому жанру «из дневника», где замысел вполне целен, хотя и выражен исключительно в отборе, негативно, и тоже адресация вполне прямая -- адресатом выступает любой, к кому будет обращена данная журнальная, газетная или книжная публикация. Медиум дневниковой записи оказывается здесь сильнее традиций поэзии и прозы, и поэтому содержание данного жанра невозможно определить, не обращаясь к этой специфической медийности. Для изучения жанра «из дневника» продуктивными оказываются подходы к изучению чужого дневника как механизма трансформации собственной лирической и философской позиции (дневник Марии Башкирцевой в жизни Марины Цветаевой) Ирины Шевеленко [12, с. 31], к «дневнику писателя» как отказу от привычного «хора», где автор, вдохновляясь библейским креационизмом в противовес античной литературности, «замещает фактическую персональность голосами вторичными и перекомбинированными в соответствии с творческим видением автора-творца» [4, с. 115] Георгия Прохорова, наконец, к особым дневникам, обладающим цельной поэтикой, как дневники Александра Шмемана, в которых увиден вариант лирического оправдания литургического богословия Юлией Балакшиной [1, с. 40-41]. При всем различии и специализированности этих подходов во всех случаях лиризм или экзистенциальное душевное переживание оказывается не самодостаточно эстетически оформляемым фактом, а способом совершить в совершенно другую систематизацию вещественного мира, подразумевающую более полное и масштабное переживание вещественного и событийного мира, чем в жанрах, обладающих большей инерцией традиции. Поэтому учет продуктивности дневникового медиа позволяет привлечь те подходы, которые создавались для разных типов дневников и несовместимых типов его социального функционирования, для понимания дневника как акта, а жанра «из дневника» как осмысления этого акта и его границ.
Для анализа жанра «из дневника» как преодолевающего в рамках некоторого познавательного эксперимента привычное разделение на поэзию и прозу, или точнее, употребляющего поэзию и прозу как материал для особым образом аргументированного композиционного решения, подчиняя их своей энергии медиа, направленной в русло произведенного отбора, были выбраны произведения О. Седаковой, в заголовочный комплекс которых включено данное словосочетание. Выбор автора был предопределен особым вниманием этого поэта к времени создания произведения, так что время должно быть особым образом и скачкообразно преобразовано в новый смысловой комплекс, и параметры переживания этого времени оказываются параметрами нового вещественного мира. Например, «вечернее» в книге «Вечерняя песня», как показала Наталия Медведева, благодаря конструктивному подтексту православной вечери оказывается не просто частью литургического времени, но способом созидания вечери как преддверия литургии [3. C. 90-91], а китайское благословение Неба, как показала Наталия Черныш, благодаря опять же литургическому подтексту и идеям П. Флоренского о смысле вечери и утрени, преобразуется в особое переживание всех четырех времен суток [11, с. 424]. Примеры из исследований поэзии О. Седаковой можно умножать.
Особенностью текстов О. Седаковой, помеченных как «Из дневника», следует признать отсутствие републикаций: два стихотворения без названия под таким общим заголовком появились в парижском издании стихов 1986 г. [6, с. 81], и после этого ни разу ни включались ни в последующие издания книги «Врата/Ворота. Окна. Арки», ни в одно издание избранных стихотворений, ни в антологии. Три прозаических этюда, «Знак, смысл, весть» [8], «Заглядывая в Розанова» [9] и «Другие жертвы» [7] должны были в таком, судя по всему, хронологическом порядке войти в том прозы, который готовился в Минске в 1999 г. (личное свидетельство автора статьи, принимавшего участие в подготовке этого не состоявшегося издания), но издание осуществлено не было, а в московские издания прозы эти прозаические произведения не включались, вероятно из-за ограничений объема. При этом ссылка на по крайней мере первый прозаический текст содержится в опубликованных интервью [5, с. 110].
Первое эссе написано в 1982 г., в период работы автора над структуралистской диссертацией о погребальной обрядности восточных славян, второе -- вероятно, позднее, по итогам дискуссий о русской религиозной философии, в частности, в кругу Виктора Аксючица (существуют устные свидетельства и публикации в частных блогах о полемике тех лет в этих кругах по статусу русской религиозной философии, считать ли ее новым словом мировой философии или только одной из ветвей или вариантов), наконец, последнее -- уже в перестройку, после образования общества «Мемориал» как своеобразный ответ на его декларации. Единственная републикация коснулась последнего эссе, на портале «Православие и мир», из-за его усиленного общественного звучания на волне новых споров об исторической памяти, вине, ответственности и покаянии, прежде получившего ссылку в авторской книге О.А. Седаковой [10, с. 156].
Мы считаем, что отсутствие републикаций говорит о техническом характере жанра «из дневника», не столько сообщающего новые смыслы, сколько выясняющего, как именно ограниченное медиа, такое как доступный по умолчанию только самому автору листок дневника, может произвести эффекты события или указать на них, не сводясь только к семантической работе с понятиями или образами. Это эксперимент с эффектами, но не самостоятельное создание среди других. Предметом этих произведений оказывается ограниченность семантического анализа для обозначения события как поступка, разрывающего привычную ткань повседневности, и тематическая концентрация соотносится с формальной концентрацией -- дневниковые записи всегда сжаты, иногда до неясности, но именно сжатость позволяет узнать, как в зияниях привычного семантического производства заявляет о себе искомый смысл.
Два стихотворения, объединенных общим заголовком [6, с. 81], посвящены метафизике предсказаний о грядущем, которые, сбываясь, вдруг преображают мир вещей: грядущее предсказывают вещи, но при этом сам мир и самый субъект поэтического высказывания вместе с этим пророчеством необратимо меняются. Первое стихотворение посвящено земле как структуре события, не сводимой к обычным впечатлениям от земли или ее эпитетам:
Тьма ощущения, сырая,
благодарящая земля!
Там раскрываются, как веки,
грядущей жизни имена.
И вещи у нее -- припевы,
и каждая -- как пыльный путь.
Сама себя не обещает и говорит, что я умру, но вдалеке ее играет фонарик мира наяву.
Приведенное стихотворение представляет собой десятистишие, напоминающее одическое и вызывающее в памяти перформативные возможности оды, хотя метрической схеме оды следуют только первые четыре строки. Сюжет стихотворения -- отождествление интуиции, порождающей новые смыслы, с землей, способной порождать грядущую жизнь. При этом смыслы оказываются именами, так как осуществляются не в акте схватывания, а в акте благодарности, и о смертности напоминает не сама земля, что было бы ожидаемо, но вещи, оказывающиеся «припевами» земли, некие повторяющиеся смысловые мотивы.
Тем самым земля открывается как неповторимая, а вещи, указывающие человеку на его или ее смертность, косвенно доказывают существование бессмертия. Эта связка не вполне ясна, потому что бессмертие названо «фонарик мира наяву», но бессмертие не связывается ни с мирским, ни с примирением («не мир, но меч»), и тогда непонятна логика самого доказательства, как из того, что вещи напоминают о смертности, следует, что земля напоминает о бессмертии, кроме того, что земля в единственном числе и бессмертие в единственном числе? Происходит немотивированный скачок от доказательства возможности мира к доказательству бессмертия. Но другой такой же скачок происходит во втором стихотворении, от сокрушения разума к изменению состояния вещей, вероятно, спасительному. Тоже только единственное число объединяет эти понятия, сам же механизм связывания неясен [6, с. 81]:
Я же думала: быть может,
как окно выходит в сад,
мне навстречу выйдут, и вина предложат,
и навеки пощадят.
И я в твердом разуме стояла,
наблюдая, как темно кругом,
где судьба спокойно вырубала
в грубом камне дорогом --
и почти спокойно я глядела,
как крошился гордый ум.
А в уме звезда свистела --
дальнего застолья шум.
Это стихотворение напоминает лирические двенадцатистишия, обычные у Фета или Блока, с частым у них же лирическим сюжетом, не менее перформативным по-своему, чем одические сюжеты: бесстрашие в первых четырех строках, открытие непостижимости пугающего мира в следующих четырех и распад привычных чувств в последних как залог неназываемого бессмертия, как, например, в стихотворении Фета «Ты вся в огнях. Твоих зарниц...» или Блока «Бушует снежная весна...» При этом стихосложение тоническое, а не силлаботоническое, что напоминает скорее о литургической поэзии или магичности Андрея Белого.
Хотя общий сюжет легко восстанавливается благодаря таким параллелям, и понятно становится, что «дальнее застолье» -- это пир чувств, которого теперь смятенный субъект повествования лишен, при свисте беспощадной судьбы, предсказанной звездой, но неясна синтаксическая функция «где», тем более, когда для ювелирной обработки камня выбран грубый глагол «вырубать», и далее непонятно, почему крошение гордого ума: вероятно, одновременно сокрушение (раскаяние) и ювелирная обработка воспринимается спокойно. В обоих стихотворениях говорится о дали, возможности видеть себя как бы издали при свете некоторой высшей и безжалостной правды, и о мире, условия которого прямо не названы, но могут быть выведены из лирического высказывания. Только параллель с трехчастной лирической композицией показывает, как безжалостный распад соотносится с обещанием бессмертия.
Итак, бесстрашие перед другим сменяется тяжбой с пугающим и равным тебе миром, а тяжба сменяется открытием внеязыковой социальности и значит, возможности бессмертия как внесоциального, экзистенциального опыта. Тогда становится понятно, о чем эти записи дневника: бессмертие не может быть выражено семантически, так как заключает в себе неизбывное семантическое противоречие: как это отсутствие смерти, простое отрицание, обладает качеством. Но оно может быть выражено экзистенциально, как функция от уже произошедшего события, которое таким образом и оказывается залогом бессмертия, столь масштабного, что оно разрушило сначала семантические привычки, породив уникальное бесстрашие, а потом и семантические возможности, потребовав поставить под сомнение саму возможность семантизировать и полагать свое бытие, когда тяжба субъекта идет не за полагание себя, а вообще за сохранение себя -- вещи все стали единичными, поэтому полагание уже невозможно: полагание умножает тебя, приводит к только количественному удвоению, -- а возможна только ситуация подвешенности между гибелью и спасением. В прозаических эссе этого же жанра мы тоже увидим протест против количественного наращивания, часто выраженный и прямо, в постоянных возражениях против числовых критериев, эффективности, объемов производства.