Во втором параграфе «Туранизм и бытовое исповедничество» как основополагающие принципы теории идеального государства Н.С. Трубецкого» проанализирована логика идеализации автором монгольского кочевого коллективистского и героического политического этоса, противопоставляемого порицаемому протобуржуазному стяжательскому и индивидуалистическому этосу оседлых народов Востока (Востока «внешнего» для России-Евразии). Политическая культура воинов-номадов («туранизм») согласно Трубецкому стала основой для будущей политической культуры Московской Руси («бытового исповедничества»). Сформулированы следующие выводы: идеализируемые Трубецким монгольское государство Чингисхана и Московская Русь как его преемница наделяются чертами описанной Платоном спартанской государственности и сконструированной на ее основе Платоновой политической утопии. Политический идеал Трубецкого, представленный в начертанном им мифе о совершенных монгольском и московско-русском государствах (период существования которых де-факто приравнивается автором к золотому веку российско-евразийской государственности) предполагает апологию авторитаризма, непризнание автономии общества во взаимодействии с акторами политической власти, презумпцию тождества интересов власти и общества, которые в свою очередь пронизаны единством национальной миссии, культом служения высшему принципу. Выражением этого единства выступает неограниченная власть суверена, наделяемая сакральным статусом (суверен как пример для всех в деле служения Богу и обозначенной самим Провидением национальной миссии, состоящей в том числе в сохранении единства особого континента Евразии).
В третьем параграфе «Теория «государства правды» Н.Н. Алексеева в контексте дихотомии демократия-диктатура» показано, что бинарная оппозиция кочевничество - оседлость, на которой акцентировал внимание Трубецкой, в историософской концепции Алексеева игнорируется. Ее место в ретроспективной теории государства Алексеева занимает дихотомия демократия - диктатура. Демократия предстает как порождение семитской ветхозаветной традиции отрицания государства, перенятой Западом, диктатура обосновывается как воплощение еще более древнего восточного принципа «царебожества», предполагающего наделение власти суверена сакральным статусом. Обе противоположности, демократию и диктатуру, Алексеев представляет как крайности, которые не могут быть основой для построения оптимальной модели государственности. В качестве альтернативы им он предлагает христианскую новозаветную концепцию, признающую полезность государства, но наделяющую его исключительно инструментальным статусом. С этих позиций Алексеев выделяет в рамках русской политико-философской традиции несколько концепций идеального государства, сосредотачиваясь на анализе основных, иосифлянской и нестяжательской. Первую он, обозначая в качестве производной от концепции «царебожества», критикует, ссылаясь на ее чрезмерно репрессивный характер, позволяющий государству полностью подчинять себе общество, вторую он идеализирует, считая ее наиболее приближенной к христианскому новозаветному этосу, одобряя идею нестяжателей ограничить самодержавие посредством учреждения представительных институтов.
В четвертом параграфе «Сравнительный анализ теорий Н.С. Трубецкого и Н.Н. Алексеева об идеальном государстве прошлого» показано, что историософские концепции Трубецкого и Алексеева сходятся в утверждении этатизма, однако, строятся на различных трактовках ориент-оксидентальной дихотомии. Модель Трубецкого апеллирует к внутреннему для России-Евразии кочевому монгольскому Востоку, который подается как ее прародитель. Он, будучи противопоставленным внешнему оседлому Востоку, предстает тождественным национальной традиции России, самодостаточным и не требующим уравновешения каким-либо иным компонентом (будь то внешний Восток или Запад). Модель Алексеева, напротив, скорее соотносится с идеей диалектики Азии и Европы или Востока и Запада, которые в политическом измерении отождествляются соответственно с началами диктатуры и демократии. Формула идеала Алексеева - это синтез двух противоположностей, западной демократии и восточной диктатуры, который трактуется им как истинная демократия, основанная на новозаветном православно-христианском этосе. Между ущербной западной демократией и демократией истинной Алексеев не воздвигает непреодолимой стены, а их противопоставление восточной деспотии, на критике которой он и сосредотачивался, лишь сближает обе формы перед лицом общего врага. В то же время холистский герметический (с точки зрения отсутствия необходимости привнесения противовеса) идеал Трубецкого, по сути, нивелирует проблему дихотомии демократия-диктатура. Таким образом, историческая модель идеального государства Алексеева постулирует некую «демократуру», которая суть дуалистическая синтезная конструкция, в рамках которой уравновешиваются недостатки каждого из двух основных составляющих ее элементов. Соответственно модель Трубецкого в данном контексте может быть обозначена как односоставная монистическая, постулирующая диктатуру. В учении Алексеева имплицитно модель Трубецкого (явно соответствующая описанному Алексеевым иосифлянскому типу) представлена как политическая диктатура, порождающая такие отрицательные явления, как произвол со стороны власти, пренебрежение власти интересами общества, полное отрицание необходимости представительных институтов, что в совокупности приводит к нестабильности политической системы, невозможности ее приближения к параметрам идеальной политии.
Пятый параграф «Апология опричнины и сталинизма в исторических интерпретациях неоевразийства» посвящен проблеме обнаружения сходства мифа о "золотом веке" российской государственности, конструируемого А.Г Дугиным, по отношению к выявленным ранее альтернативным моделям идеального государства прошлого в классическом евразийстве. В рамках этой проблематики сформулированы следующие заключения: несмотря на то, что Дугин вводит в неоевразийский дискурс апологетику опричнины (т.н. концепт "неоопричнины"), не характерную для евразийства классического (Алексеев опричнину открыто критиковал, а Трубецкой о ней умалчивал), его идеалы намного ближе к политической утопии Н.С. Трубецкого, нежели к альтернативной ей концепции Н.Н. Алексеева. Дугин в рамках дихотомии абсолютной диктатуры и ограниченно-авторитарного патерналистского государства выбирает первый вариант, который отстаивал Трубецкой. Вместе с тем, эстетизация насилия, мотивы сверхчеловеческого героизма, агрессии, маскулинизма и апологии репрессий - это те специфические черты, которые отличают ретроспективную политическую мифологию неоевразийства от схожих сюжетов евразийства классического.
Третья глава "Идеальное государство будущего в евразийстве и неоевразийстве посвящена анализу перспективных моделей евразийской и неоевразийской идеальной политии.
В первом параграфе «Евразийская «демократура» в контексте пореволюционной риторики раннего евразийства» показано, что за основу модели идеального государства будущего на начальном этапе развития евразийства как политической идеи (вторая половина 20-х годов) берется институциональный дизайн пореволюционной коммунистической России. Эта модель представлена как потенциально способная обеспечить органическое единство монопольно правящей партии и советской демократии при условии замены коммунистической идеологии идеологией евразийской. По образцу реальной практики взаимодействия советов и партии в пореволюционной России евразийцы в своем проекте идеальной «демократуры» отдавали приоритет именно партии, а не советам.
Во втором параграфе «Концепт идеократии в евразийском политическом дискурсе» дана характеристика главной категории евразийской политической теории, идеократии. Идеократия или "власть идеи" - концепт авторства Трубецкого, который явно соотносится с платоновым учением об эйдосах и его моделью рекрутирования политической элиты, является центральным для "классического" евразийства. В рамках первого параграфа показано, что идеократия Трубецкого - это продолжение его же ретроспективной модели идеальной политии, то есть это модель государства и общества, скроенных по образу и подобию описанной основателем евразийства монгольской империи, где господствуют спартанская этика и культ служения государству. Наряду с теорией идеократии Трубецкого также анализируются работы об идеократии, написанные Л.П. Карсавиным и Н.Н. Алексеевым, выявляется специфика их трактовок идеократии. Однако, в целом, выносится суждение о консенсусном характере оценок всех трех авторов, нивелирующих различия между диктатурой и демократией, и противопоставляющих идеократию как идеальную форму политического строя устаревшей и ущербной форме западной буржуазной парламентской демократии.
В третьем параграфе «Советская система и проект ее преобразования Н.Н. Алексеева» показано, что этот автор единственный среди евразийцев в 20-е годы обращался к проблеме организации представительной власти в будущем евразийском государстве, постулируя тем самым необходимость эквилибра между правительством и выборными органами власти. Таким образом, в перспективном проекте Алексеева одновременно с идеократической линией отразился также поддерживавшийся им изначально (в рамках ранее сформулированной историософской доктрины) дуалистический принцип политической системы, которая рассматривалась им как равновесное сочетание диктатуры (принципа сильного государства) и демократии (признание необходимости автономии общества во взаимодействии с государством).
В четвертом параграфе «Эволюция евразийской идеи в 30-е годы и послевоенный период: либерализация концепта идеального государства» обозначен вектор изменения проектов идеальной политии в работах Н.Н. Алексеева и Л.П. Карсавина на фоне неизменной идеократической линии Трубецкого. Показано, что Н.Н. Алексеев дополняет концепт идеократии, отождествляемый им с неодобряемой утопией Платона, во многом, альтернативной идеократии теорией "гарантийного государства". "Гарантийное государство" на более позднем этапе концептуального творчества Н.Н. Алексеева уже четко противопоставляется диктатуре как антиидеалу политического устройства государства. В качестве конечного пункта эволюции перспективной модели идеальной политии евразийства представлена работа С.С. Малевского-Малевича, написанная и изданная бывшим членом евразийского движения уже в "постевразийский" период деятельности, в 70-е годы прошлого века. В рамках этой доктрины открыто признается необходимость для России авторитарной политической системы (в работах евразийцев межвоенного периода государственные проекты никогда эксплицитно не позиционировались ни как авторитарные, ни как диктаториальные), которую автор трактует как сочетание идеократии и гарантийного государства, и которую он противопоставляет модели тоталитарной, отождествляемой с нацистской Германией и СССР. К сочетанию идеократии и гарантийного государства, о котором ранее вел речь Н.Н. Алексеев, Малевский-Малевич призвал присовокупить также принципы западной демократии, конституирующие права личности. Характерно, что дальнейшие уступки в пользу принципа демократии в сохраненной Малевским-Малевичем модели «демократуры» Алексеева сочетались у него с эксплицитным примирением с Западом, автор открыто призвал объединиться с США в борьбе с «желтой» угрозой со стороны КНР. Таким образом, евразийство, изначально не определившее предельно четко свою идентификацию в рамках дихотомии Восток-Запад, пусть медленно и неуверенно, двигалось в фарватере смягчения критики Запада и ассоциируемой с ним представительной модели демократии.
В пятом параграфе неоевразийский проект идеального государства будущего» реконструирована и проанализирована перспективная модель идеального государственного устройства, разрабатываемая А.Г. Дугиным и его последователями. В качестве главных черт этого проекта выделены: однозначная приверженность диктатуре, оправдание политического насилия как приемлемого и желательного способа функционирования политической системы, институционально-правовой нигилизм, апеллирование к иррациональным, инстинктивным формам политического поведения масс. Установлено, что политико-философские концепты Дугина сосредоточены на дихотомиях демократия истинная - демократия ложная, демократия - диктатура, ложная диктатура - истинная диктатура. Истинная органическая демократия Дугина, которую он ассоциирует с Востоком, в значительной степени близка к концепту идеократии (этот термин в неоевразийстве практические не используется) Н.С. Трубецкого. Ложная демократия для Дугина, как и для евразийцев межвоенного времени - это западная либеральная демократия, в отношении которой он демонстрирует непримиримость, сходную с той, что исповедовал Трубецкой. В свою очередь бинарная оппозиция истинная диктатура - ложная диктатура базируется на соответствующей дихотомии К. Шмитта. Дугин использует его типологию диктатур, подразделяя их на суверенные и комиссарские (при этом практически не идентифицируя их в рамках бинарной оппозиции Восток - Запад), призывая не бояться последних, и использовать как панацею в деле восстановления геополитической субъектности России. Синтез из органической демократии и комиссарской диктатуры, который Дугин обосновывает с начала 2000-х годов в рамках собственной трактовки идеи суверенной демократии оказывается соединением не противоположностей, а двух тождественных друг другу элементов, антитетичных этимологически, но омонимичных онтологически. Полное безразличие к проблеме эквилибра между исполнительной властью и представительными органами, открытая легитимация и поощрение насилия обессмысливают декларируемый в концепции истинной демократии Дугина синтез, лишая его основополагающей роли, которую он играл в концепции евразийской «демократуры», развивавшейся Алексеевым. В рамках параграфа продемонстрировано, что политический проект А.Г. Дугина в отличие от соответствующих концепций классического евразийства более интолерантен по отношению к ассоциируемой с Западом либеральной модели демократии.
В заключении сделаны основные выводы относительно ретроспективной и перспективной моделей идеальной политии неоевразийства в свете соответствующих альтернативных концепций евразийства классического. Сформулированы следующие тезисы: дуальность политической теории евразийства проявилась не только в ретроспективном ракурсе, в рамках которого неоевразийство оказывается наиболее близким линии Трубецкого, но и в перспективном ракурсе. Проекты идеальной политии будущего, исходившие на начальном этапе существования евразийства из единой для всех евразийцев концепции идеократии, в дальнейшем развивались уже в русле дивергенции.
Если Н.С. Трубецкой продолжил отстаивать актуальность теории идеократии, во многом в духе платоновской идеальной политии, легитимирования диктатуры, то Алексеев в 30-е годы все более тяготеет к обоснованию социально-ориентированного государственного патернализма, ослаблению критики западной демократии, делегитимации диктатуры и насилия как вполне допустимого средства поддержания идеальной политии. Наиболее отчетливое проявление эта тенденция получит уже в "постъевразийский" период в сочинении бывшего члена евразийского движения С.С. Малевского-Малевича.
В то же время тенденция к либерализации евразийского проекта, выявленная в классическом евразийстве, не проявляется в политической теории неоевразийства А.Г. Дугина.
Таким образом, сегодняшнее неоевразийство, в отличие от евразийства классического, не фрагментированное на альтернативные политические позиции в рамках дихотомии Восток-Запад, представляет собой более радикальный антимодернистский проект, который имеет больше предпосылок, предохраняющих от дрейфа в сторону более толерантного отношения к Западному полюсу, символизирующему собой наиболее значимые ценности Модерна: свобода индивида, гражданское общество, парламентская демократия и т.д.
ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ОТРАЖЕНЫ В 6 ПУБЛИКАЦИЯХ, ДВЕ ИЗ НИХ ИЗДАНЫ В ЖУРНАЛЕ, РЕЦЕНЗИРУЕМОМ ВАК РФ
Прудников А.Ю. Панорама современного евразийства // ВУЗ XXI век: научн.-информ. Вестник / Зап.-Урал. Институт экономики и права. Пермь. 2007. №21. С.49-75.
Прудников А.Ю. Друзья и враги российского младоевразийства (идеологический портрет "Евразийского союза молодежи") // Вестник Пермского университета. Серия: Политология. 2009. №1. С. 69-75.
Прудников А.Ю. К истории евразийской идеи: С.С. Малевский-Малевич и его проект обустройства России // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2011. №1. С. 149-155.