Образ Олеси как идейный центр повествования. Оценка центрального женского образа, озарённого романтическим ореолом, в литературоведении однозначно положительная. Исследователь О.Н. Шинкевич, сравнивая героинь двух повестей А.И. Куприна - «Олеся» и «Суламифь», называет их «идеальными образами светлой стороны «женского начала» [4, с. 68] и связывает особенности создания портретов этих персонажей с фольклорной традицией, «когда положительный герой обязательно представлен красивым внешне».
Цифровой образовательный портал «ЯКласс» в уроке, посвящённом анализу образа Олеси из одноименной повести А.И. Куприна, также обращает внимание на гармоничное соединение в образе Олеси внешней и внутренней красоты: «...высокая брюнетка лет около двадцати-двадцати пяти, держалась легко и стройно. Просторная белая рубаха свободно и красиво обвивала её молодую, здоровую грудь. Оригинальную красоту её лица, раз его увидев, нельзя было позабыть...» И далее авторы учебных материалов создают психологический портрет героини, резко противопоставляя её «чистоту, возвышенность и доброту» «лжи, ханжеству, лицемерию и жестокости» местных жи- телей Урок нравственной красоты и благородства в повести А.И. Куприна «Олеся» (Образ Олеси) // ЯКлас: Цифровой образовательный ресурс для школ. URL: https://www.yaklass.ru/materiali?mode=sochi&sochid=2407 (дата обращения: 24.10.2020)..
Между тем приведённый в повести портрет Олеси явно демонстрирует противоречивые и далёкие от идеала качества её характера: «Прелесть его (лица. - Е. Г.) заключалась в этих больших, блестящих, тёмных глазах, которым тонкие, надломленные посредине брови придавали неуловимый оттенок лукавства, властности и наивности; в смугло-розовом тоне кожи, в своевольном изгибе губ, из которых нижняя, несколько более полная, выдавалась вперед с решительным и капризным видом» [1, гл. 3]. Природный пытливый ум в соединении с невежественным суеверием, искренность и нежность в сочетании с нелюдимостью дополняют картину этого весьма неоднозначного персонажа, очарованию которого поддался не только Иван Тимофеевич, но и многие поколения читателей.
Примечательно, что в поздний советский период повесть «Олеся» вызвала довольно сильный резонанс в смежных видах искусства. Поэтический, бунтарски-романтический образ лесной колдуньи обрёл широкую известность и популярность благодаря талантливой экранизации произведения, приуроченной к 100-летию со дня рождения писателя («Олеся», режиссёр Б. Ивченко, 1971), а также песне «Олеся» белорусского вокально- инструментального ансамбля «Сябры» (музыка О. Иванова, слова А. Поперечного, 1981) и песне автора-исполнителя А. Барыкина «За той рекой» (1990), где излагалась романтическая фабула повести и подчёркнуто воспевалась «свободная любовь» героини. Открытое проявление чувств, неподчиненность условиям общественной среды оказались созвучны умонастроению людей, уставших от навязанного идеала советского человека. Вместе с тем несколько поколений наших соотечественников, лишённые истинных духовных корней, неизбежно попали под очарование искусства, в очередной раз сотворившего ложный идеал. Удивительным образом, несмотря на тенденцию возвращения к православным духовным ценностям, в современном литературоведении и искусствоведении сохраняется духовная амбивалентность, позволяющая идеализировать даже откровенно порочные стороны человеческой личности и отношений.
Так, выражая утвердившееся в литературной критике мнение, И.Г. Чеснокова пишет: «Художник целенаправленно обратился к таинствам полесской земли, связав с нею поэтический мир Олеси. Здесь нашёл он сферу обитания для исключительного характера, воплощающего авторский идеал духовной гармонии. Поиски такого идеала были первичными, исходными, лишь случайно конкретизированными на материале Полесья. «Естественная личность» - вот что занимало Куприна» [5, с. 105]. Оперируя принятыми в православном богословии и антропологии терминами («таинство», духовная гармония», «естественная личность»), исследователь наполняет их иным содержанием: «естественное состояние личности», с позиций автора, «включает в себя несколько значений: сли- янность с природой (в отличие от практицизма, хозяйственного расчета); влечение к духовной гармонии; преобладание любви к жизни над рационалистическим использованием её даров; равноправный союз людей на основе естественных отношений» [5, с. 102]. Подобное определение не только не разъясняет интересующее нас понятие, но ещё больше размывает его смысл, добавляя новые противоречивые смыслы.
Любовь как органическое свойство человеческой природы. Словосочетание «слиянность с природой» в приведённом контексте скорее относит нас к языческому или пантеистическому миропониманию, при котором природные стихии прямо ассоциируются с проявлениями человеческой духовности, а следовательно, понятие греха либо отсутствует, либо нивелируется. То есть свободная любовь людей, не связанная с расчётом и рациональным рассуждением, в такой системе координат представляется высшей ценностью и идеалом отношений.
Аналогичная мысль прослеживается и в рассказе А.И. Куприна «Гранатовый браслет», где герой-резонёр генерал Аносов утверждает, что настоящая любовь должна быть трагедией и ничто земное не должно касаться её. И воплощением такого «идеального» чувства становится причудливый образ мелкого чиновника Желткова, вынашивающего в сердце болезненную неутолимую страсть к княгине Вере Шеиной. Не удивительно, что «трагедия» не заставила долго ждать: герой совершает самоубийство, в своём прощальном письме психологически привязывая сознание и душу своей возлюбленной к их несостоявшейся любви. «Чрезвычайная узость мировосприятия, к которой пришёл Желтков под влиянием своей «великой любви» и «счастья», открывает православному читателю истинную природу его чувства - крайнее порабощение страсти, усугубленное невозможностью её удовлетворения» [6, с. 179].
Поскольку оба произведения А.И. Куприна подлежат изучению в старших классах средней общеобразовательной школы, предельно важно донести до юных читателей истинный духовный смысл как «неземного чувства» незадачливого телеграфиста, так и «естественных отношений», «гармонии природной личности», изображённых в повести «Олеся».
Устами влюблённого в молодую полесскую ведьму Ивана Тимофеевича автор подчёркивает внутреннюю противоречивость героини, что уже само по себе не является признаком гармонии личности: «Не одна красота Олеси меня в ней очаровывала, но также и её цельная, самобытная, свободная натура, её ум, одновременно ясный и окутанный непоколебимым наследственным суеверием, детски невинный, но и не лишённый лукавого кокетства красивой женщины» [1, гл. 6]. Подобная совокупность качеств оказывается созвучной, так сказать, входит в резонанс с собственным духовным смятением героя и порождает чувство острое и страстное, однако чрезвычайно далёкое от идеала.
Человеческая природа, с позиций православного вероучения, изначально богоподобна. «Именно «образ Божий» - главная антропологическая истина в святоотеческой письменности, которая конкретизируется: в духовной природе человека, стремящегося к богообщению; в способности самоотверженно любить; в душе и её свойствах, в даре слова, способности к творчеству; в свободе от природной необходимости и самоуправлении, в господстве человека над окружающей природой» [7, с. 98]. И с этой точки зрения, образ мысли и поступки главных героев повести чрезвычайно далеки от идеала. Их «свободная любовь», развивающаяся на лоне прекрасных лесных пейзажей, обладает лишь внешними признаками красоты и гармонии, а по сути, является выражением охватившей молодых людей страсти, что подчёркивается исключительной яркостью красок и непреодолимым влечением героев друг к другу: «Взошёл месяц, и его сияние причудливо пёстро и таинственно расцветило лес... Тонкие стволы берёз белели резко и отчётливо, а на их редкую листву, казалось, были наброшены серебристые, прозрачные газовые покровы. И мы шли, обнявшись, среди этой улыбающейся живой легенды, без единого слова, подавленные своим счастьем и жутким безмолвием леса» [1, гл. 10].
Возникшее на лоне романтического лесного пейзажа чувство сами влюблённые поначалу определяют как любовь: «Мы с Олесей предпочли сходиться в лесу каждый вечер... И величественная зелёная прелесть бора, как драгоценная оправа, украшала нашу безмятежную любовь» [1, гл. 9]. Однако с самого начала плотское, страстное начало доминировало над духовным, поэтому по мере развития отношений оба начинают ощущать их неполноценность, болезненность и обреченность. Со стороны Ивана Тимофеевича это выражалось в ощущении бессилия противостоять странному чувству, парализующему его волю: «Иногда я возмущался против собственного бессилия и против привычки, тянувшей меня каждый день к Олесе. Я и сам не подозревал, какими тонкими, крепкими, незримыми нитями было привязано моё сердце к этой очаровательной, непонятной для меня девушке» [1, гл. 9]. Подобное состояние духовной несвободы характеризует страстную привязанность, но не любовь.
«Любовь - фундаментальный закон мироздания, ибо «Бог есть любовь». В стремлении к переживанию радости жизни наиболее ярко обнаруживается несовершенство и противоречивость природы человека: если эту потребность реализовывать произвольно, злоупотребляя свободой и нарушая меру как духовную норму, то радость превращается в страдание, что отмечали ещё древние философы» [7, с. 104]. В силу дарованной Богом свободы человек способен «хотеть не только сообразно естественным склонностям, но также вопреки своей природе, которую можно извратить, сделать «противоестественной» [8, с. 101]. Иными словами, человек, потворствующий своим страстям, неизбежно усугубляет повреждение своей природы, вследствие чего начинает искажённо воспринимать и трактовать события и явления окружающей действительности.
На Олесю, связанную мистификацией колдовского рода, воздействует сила дурного предсказания, которому она покоряется так же безвольно, как её возлюбленный покоряется её чарам. Трагизм образа Олеси заключается в чувстве обречённости, неверии в возможность разорвать дьявольские оковы, которые девушка чувствует на себе.
«Может быть, вам и не понравится, что я скажу, а только у нас в роду никто не венчался: и мать и бабка без этого прожили... Нам в церковь и заходить-то нельзя...
- Всё из-за колдовства вашего?
- Да, из-за нашего колдовства, - со спокойной серьёзностью ответила Олеся. - Как же я посмею в церковь показаться, если уже от самого рождения моя душа продана ему.
- Олеся... Милая... Поверь мне, что ты сама себя обманываешь... Ведь это дико, это смешно, что ты говоришь. На лице Олеси опять показалось уже замеченное мною однажды странное выражение убеждённой и мрачной покорности своему таинственному предназначению.
- Нет, нет... Вы этого не можете понять, а я это чувствую... Вот здесь, - она крепко притиснула руку к груди, - в душе чувствую. Весь наш род проклят во веки веков. Да вы посудите сами: кто же нам помогает, как не он? Разве может простой человек сделать то, что я могу? Вся наша сила от него идёт» [1, гл. 6].
В приведённом диалоге молодых людей психологически доминирует Олеся: в отличие от Ивана Тимофеевича, который пока пребывает в помрачённом состоянии духа и не способен анализировать природу своего чувства, а также его вероятные последствия, девушка абсолютно уверенно и прямо заявляет, что ей хорошо известен источник её особых способностей. Избегая именовать злую силу, власть которой она «в душе чувствует», Олеся обозначает её местоимениями: «душа продана ему»', кто же нам помогает, как не он», «вся наша сила от него идёт». И эту порабощенность дьявольской силе, которую Иван Тимофеевич воспринимает как пустое суеверие, он в дальнейшем испытывает сам.
Внезапно охватившая молодого человека болезнь - полесская лихорадка - на некоторое время прервала общение влюблённых. Охваченный жаром, Иван Тимофеевич переживает неотступное бредовое состояние, которое, как он смутно предполагал, имело не только физическую природу и было схоже с тем, что он пережил уже ранее во время бури: «Господи! Да когда же настанет рассвет!» - с отчаянием думал я, мечась головой по горячим подушкам и чувствуя, как опаляет мне губы моё собственное тяжёлое и короткое дыхание... Но вот опять овладевала мною тонкая дремота, и опять мозг мой делался игралищем пестрого кошмара, и опять через две минуты я просыпался, охваченный смертельной тоской...» [1, гл. 9]. Выделенные текстовые фрагменты на лексическом уровне передают уже описанный ранее «механизм» порабощения души героя злой силой, но духовное угнетение в данном случае усугубляется физической немощью. Таким образом, лейтмотивом внутреннего состояния Ивана Тимофеевича в вынуждён- ной разлуке с Олесей остаётся греховное чувство отчаяния и уныния, что свидетельствует об отсутствии в его сердце упования на Бога, несмотря на обращение «Господи!», которое произносят его уста.
Отступивший физический недуг позволил Ивану Тимофеевичу довольно быстро восстановить телесные силы: «Аппетит явился в удвоенном размере, и тело моё крепло по часам, впивая каждой своей частицей здоровье и радость жизни» [1, гл. 9]. Однако от страстной привязанности к молодой полесской ведьме герой не исцелился: «Вместе с тем с новой силой потянуло меня в лес, в одинокую покривившуюся хату. Нервы мои ещё не оправились, и каждый раз, вызывая в памяти лицо и голос Олеси, я чувствовал такое нежное умиление, что мне хотелось плакать» [1, гл. 9].
В результате первая же встреча молодых людей перевела их отношения в разряд блудной связи, причём именно Олеся, следуя все тому же роковому предсказанию, стала её инициатором. Иван Тимофеевич назвал эти отношения «наивной, очаровательной сказкой любви», фоном которой стали «пылающие вечерние зори, эти росистые, благоухающие ландышами и мёдом утра, полные бодрой свежести и звонкого птичьего гама, эти жаркие, томные, ленивые июньские дни...» [1, гл. 11]. Такая яркая, выразительная картина природы, нарисованная влюблённым героем-повествователем, как правило, приводится в качестве доказательства глубины и истинности чувства, вспыхнувшего между молодыми людьми. Однако дальнейшая интерпретация Иваном Тимофеевичем собственного психологического состояния развеивает эту иллюзию: «Ни разу ни скука, ни утомление, ни вечная страсть к бродячей жизни не шевельнулись за это время в моей душе. Я, как языческий бог или как молодое, сильное животное, наслаждался светом, теплом, сознательной радостью жизни и спокойной, здоровой, чувственной любовью» [1, гл. 11]. Прежде всего, обращает на себя внимание абсолютное сужение духовного зрения героя, в душе которого ночные свидания с молодой ведьмой затмили все прежние увлечения и даже мучительное состояние скуки и «охоты к перемене мест». Вместе с тем теперь он сознательно придаётся «радости жизни» и «чувственной любви», с которой снят прежний романтический ореол. Сравнивая себя с «молодым, сильным животным» и даже с «языческим богом», герой подчёркивает отсутствие в его чувстве истинного духовного начала.