Проблема действия закона во времени исторически возникла и развивалась как проблема обратного действия закона. Первое упоминание о существовании этого принципа встречается в одной из речей Цицерона. В соответствии с существовавшими тогда взглядами на право как на процесс, новый закон не подлежал применению к завершенным делам, но применялся ко всем делам, находящимся в производстве, независимо от времени возникновения разрешаемых отношений.
Во времена поздней Римской империи Феодосий 1 в Конституции 393 года устанавливает принцип необратимости уголовных законов. Затем появляется знаменитая «феодосианская норма», названная по имени императора Феодосия II (440 г.), указывающая, что всякий закон действует лишь на будущее время, если только законодатель прямо не придал ему обратную силу. В дальнейшем эти положения вошли и в кодекс Юстиниана [1]. В средневековье человек воспринимался как покорное создание, которое безоговорочно должно было подчиняться только воле государства и церкви. Считалось, что преступники не имеют права требовать применения к ним определенного закона, поэтому суд, осуществляя правосудие, руководствовался не законом, а религиозными убеждениями и обязательными для исполнения толкованиями церкви. Это влекло абсолютную неопределенность многих санкций, произвольность наказаний и широкое распространение обратного действия более строгого закона. Ф. Бекон писал по этому поводу: «Цензорские суды должны быть уполномочены необходимой властью не только для наказания новых преступлений, но и для усиления наказаний, уже определенных законом за прежние преступления, если случаи возмутительны и ужасны, но, во всяком случае, при предположении, что дело идет не о смертной казни, ибо все ужасное есть как бы новое» И далее: «Поэтому в случаях обмана и мошеннического уклонения законы весьма основательно обращаются назад и подают друг другу помощь, дабы человеку, работающему над искажением и разрушением настоящих законов, грозили будущие» [2].
Иные взгляды на действие уголовных законов во времени стали зарождаться только в XVII веке во время английской буржуазной революции. Так, лидер партии левеллеров Дж. Лильберн в своих памфлетах «Основные права и вольности Англии» писал: «Никто не может быть судим иначе как на основании закона, существующего в момент совершения судимого действия» [3]. Родоначальник утилитаризма в английской философии Бентам также считал, что «наказание должно быть не действительно в случаях, где уголовное предусмотрение не было установлено, пока не совершился акт» [4].
С середины XVIII века принципы римского права «нет преступления, если деяние не предусмотрено законом» и «нет наказания без закона» стали по-новому переосмысливаться теоретиками права. Шарль Монтескье в сочинении «О духе законов» высказал, например, мысль о том, что судьи должны добиться того, чтобы их решения и приговоры «всегда были лишь точным применением текста закона» [5].
Наиболее подробно об уголовных законах и действии их во времени писал Чезаре Беккария, посвятивший этому вопросу фундаментальный труд «О преступлениях и наказаниях». Являясь ярким представителем просветительско-гуманистического направления в уголовном праве, Ч. Беккария отстаивал правило, по которому судья «ни под каким предлогом ни по каким соображениям общественного блага» не вправе устанавливать наказание, превышающее то, которое предусмотрено законом. Одним из первых Ч. Беккария изложил и принцип применения к преступнику закона времени совершения преступления [6].
К концу XVIII - началу XIX веков в западноевропейской доктрине сложилось твердое убеждение о том, что к преступлениям должен применяться закон, действующий в момент их совершения. Этого взгляда придерживались сторонники буржуазно-демократических, гумманистических тенденций в уголовном праве и многие авторы ранней классической школы уголовного права, видевшие в уголовном законе защиту прав личности.
Так, русский криминалист А.Д. Градовский писал: «…гражданин вправе видеть меру дозволенного и недозволенного в действующем законодательстве страны; ни одно действие, совершенное им, не может быть сделано преступным ex post facto, то есть после его совершения. То же должно сказать относительно законов, устанавливающих более суровые, сравнительно с прежним временем, наказания. Обратная сила этих законов была бы ловушкой, расставленной законодателем. Каждый человек, привлеченный к ответственности в силу такого нового закона, имел бы право сказать: «Я не сделал бы ничего подобного, если бы знал, что закон воспрещает такие действия». Поэтому не может иметь обратного действия закон, который сообщает деяниям невыгодные им более последствия. Эти правила безусловные или рассматриваемые как безусловные» [7].
Законодательное закрепление рассмотренные принципы впервые получили во французской Декларации 1789 года. Так, статья 8 Декларации гласила: «Никто не может быть наказан иначе как в силу закона, надлежаще примененного, изданного и обнародованного до совершения правонарушения» [8]. Позднее уже во французском Уголовном кодексе 1810 года закрепление получило и положение о не придании закону обратной силы
Установление различных правил действия законов во времени последовало в дальнейшем в Конституциях практически всех буржуазных государств мира: норвежской 1814 г., параграф 97; аргентинской 1860 г.; ст.18; бразильской 1891 г., ст.72, параграф 15; мексиканской 1857 г. параграф 14 и др. закон буржуазный уголовный преступление
В статье 60 российского Уложения о наказаниях 1845 года определялось, что закон действует только на будущее время, никакой закон не имеет обратного действия и сила его не распространяется на деяния, совершенные прежде его обнародования. В то же время в статье 61 делалось исключение следующего содержания: «Из сего общего правила изъемлются следующие случаи: 1) когда в законе именно сказано, что есть только подтверждение и изъяснение смысла закона прежнего, и 2) когда в самом законе постановлено, что сила его распространяется и на времена, предшествовавшие его обнародованию» [9].
Законодательное закрепление основного принципа действия уголовного закона во времени (применяется закон времени совершения деяния) не уменьшило остроты дискуссии по проблеме его обратного действия. В рамках классической школы к концу XVIII - началу XIX веков выделились три основных, отличавшихся друг от друга направления. Сторонники первого из них (И. Кант, Ф. Гегель), отрицавшие обратную силу какого бы то ни было закона, считали, что к преступлению должен применяться лишь закон времени его совершения.
Противоположных суждений, характерных для представителей второго направления, придерживался Н.С. Таганцев. Ученый утверждал, что в отношении деяний, признаваемых преступными до его издания, новый закон может иметь обратную силу независимо от того, усиливает он ответственность или смягчает ее. Н.С.Таганцев писал по этому поводу: «…много ли найдется юристов и даже специально криминалистов, которые могли бы похвалиться, что если они совершат какое-либо преступное деяние, то всегда наперед будут знать размер того наказания, которое грозит им за совершенное» [10]. Не видел каких-либо серьезных препятствий для придания обратной силы как более мягкому, так и более суровому закону и К. Биндинг. Он пришел к выводу, что у преступника полностью отсутствует право требовать применения к нему определенного закона, ибо преступник нарушает не закон, а норму, лежащую в основе этого закона. Если норма остается неизменной, а меняется лишь наказание, то юридические последствия должны определяться только по новому закону, каким бы он ни был [11].
Наиболее многочисленной была группа правоведов, обосновывавших необходимость применения к преступлению закона времени его совершения с одновременным допущением обратной силы более благоприятного для виновного закона. Среди российских правоведов приверженцами этого направления были Л.С. Белогриц-Котляревский, К. Малышев, Н.А. Неклюдов, М.П. Чубинский и другие. Так, например, Л.С. Белогриц-Котляревский указывал, что не придание обратной силы более мягким законам привело бы к тому, что преступника подвергали бы такому наказанию, которое самим же законодательством признано или слишком строгим или ненужным. Подобное решение было бы неполитичным, потому что наказание преступника по старому закону не отвечает уже совершенным требованиям и при наличии нового более мягкого, более целесообразного закона способно скорее пошатнуть общественный порядок, чем его поддержать [12].
Отечественная история развития принципа обратной силы уголовного закона после событий 1917 года свидетельствует о том, что коллизия старых и новых законов решалась советской властью исходя из соотношения смысла уголовных законов революционной совести и революционному правосознанию. Новое революционное законодательство, отмечали М.И. Блум и А.А. Тилле, смело вторгалось во все области общественной жизни. Оно не могло быть ограничено принципами необратимости законов даже в области уголовного права [13].
Декрет СНК «О суде» от 24 ноября 1917 года признал отмененными все законы свергнутых правительств, которые противоречили декретам ЦИК и СНК, а также програмам-минимум РСДРП и партии эссеров. Однако до утверждения СНК 20 июля 1918 года Декрета о суде № 3 дореволюционное законодательство все же частично применялось
Между тем власть пролетариата, руководствуясь интересами революции и рабочего класса, стала практиковать издание законодательных актов, предусматривавших наказуемость предшествовавшей деятельности. Так, например, Декретом от 28 ноября 1917 года «Об аресте вождей гражданской войны против революции» предписывалось арестовывать и придавать суду революционного трибунала членов руководящих учреждений партии кадетов. В этом Декрете речь шла и о деятельности лиц, предшествовавшей изданию названного акта. Статья 6 Декрета от 8 мая 1918 года «О взяточничестве» гласила: «Настоящий декрет имеет обратную силу с тем, однако, что от преследования за дачу взятки, если таковая была произведена до издания этого декрета, освобождаются те лица, кои в течение трех месяцев со дня издания настоящего декрета заявят судебным властям о даче ими взятки» [14].
Первый УК РСФСР, вступивший в силу с 1 июля 1922 года, не содержал соответствующих норм о действии уголовного закона во времени. Такие нормы были включены в Постановление ВЦИК от 24 мая 1922 года «О введении в действие Уголовного кодекса РСФСР». Законодательное оформление ретроактивный принцип уголовного закона впервые получил в Уголовно-процессуальном кодексе РСФСР, вступившего в силу с 1 августа 1962 года. Статья 2 УПК регламентировала: «Преступность и наказуемость деяния определяются уголовным законом, действовавшим в момент совершения преступления. Законы, устраняющие преступность совершенного деяния или смягчающие его наказуемость, имеют обратную силу». Положение, когда вопросы о действии уголовного закона во времени регулировались нормами процессуального, а не материального права сохранялось вплоть до принятия в 1958 году Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик.
Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик от 31 октября 1924 года, равно как и УК РСФСР 1926 года не содержали статей о действии уголовного закона во времени. Эти нормы вновь нашли свое отражение в Постановлении ВЦИК «О введении в действие Уголовного кодекса РСФСР 1926 года» от 22 ноября 1926 года. Однако на этот раз Постановление ВЦИК имело заслуживающее внимание, установление согласно которому дела о деяниях, совершенных до вступления в силу нового УК, подлежали прекращению на всех стадиях судопроизводства, если эти деяния не признавались преступлениями по УК 1926 года. Пересмотру в связи с этим подлежали даже вступившие в законную силу приговоры. Кроме того, предусматривалось снижение срока применения мер социальной защиты до наивысшего предела, определяемого новым УК, если по прежнему кодексу была назначена более строгая мера социальной защиты. Следует отметить, что Постановление ВЦИК 1926 года явилось первым актом советского периода, в котором столь подробно были урегулированы вопросы обратного действия вновь принятого уголовного закона.
И все же законодательное закрепление обратимости более мягкого уголовного закона по-прежнему не давало однозначного ответа на вопрос о том, вправе ли законодатель, когда сочтет это нужным, не придавать обратную силу более мягкому уголовному закону, либо, наоборот, придавать такую силу закону, усиливающему ответственность. По данным М.И. Блум, с начала 30-х годов и до вступления в силу Основ уголовного законодательства 1958 года «советский законодатель строго придерживался принципа необратимости более строгого уголовного закона» [13,45-46]. Сведения автора представляются нам не совсем верными. Так, например, придание обратной силы уголовному закону, усиливающему наказание, имело место по так называемому «ленинградскому делу». По этому делу в августе 1949 года были арестованы такие видные государственные деятели, как А.А. Кузнецов, Н.А. Вознесенский, М.И. Родионов, П.С. Попков и другие. Смертная казнь в описываемый период не предусматривалась отечественным законодательством, поскольку была отменена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года в отношении изменников Родины, шпионов и подрывников-диверсантов. Несмотря на то, что в самом Указе говорилось о вступлении его в силу со дня опубликования, к лицам, осужденным в сентябре 1950 года по «ленинградскому делу», была применена исключительная мера наказания - расстрел. В конце 50-х годов все лица, проходившие по «ленинградскому делу», были посмертно реабилитированы [15].