Так и сплетается» [8, с. 16-17].
В соответствии с учениями Ницше, Бергсона и других представителей «философии жизни», жизнь есть подлинная и первоначальная реальность, её невозможно понять при помощи логики, интеллекта. Целостное её постижение может быть только эмоционально-интуитивным. Не случайно Городецкий акцентирует внимание на том, что он ничего не читает. Он направляет своё внимание на первичную данность - мир вокруг и собственное сознание, свою психическую жизнь.
Настроенность на получение особых ощущений от соприкосновения с деревенской средой и природой, самонаблюдение позволяют молодому поэту не только видеть непрерывную изменчивость состояний, а следовательно, и саму жизнь, но и пережить, на наш взгляд, акт партиципации - ситуативного снятия субъект-объектного дуализма [11, c. 79]. Городецкий описывает состояние, приближённое к первичной нераздельности с миром, когда уходит ощущение отчужденности и конфликтности пребывания в пространстве культуры, когда настоящее сливается с прошлым («мелькают бывания», «увидишь что-то очень старое», «на смутный фон воспоминания», «покажет наяву вечное»), а погружённость во всеобщую эмпатическую связь раскрепощает интуицию. Действительность воспринимается здесь не посредством логических операций, а через мифологемы, которые получают ценностную окрашенность сакрального характера и эмоциональную насыщенность («из толпы на смутный фон воспоминания выйдет мальчик в белом и тонким лицом и сине-синими глазами в чёрных кругах ресниц покажет наяву вечное»). Отношение к миру окружающих Городецкого людей также пронизано мифологической образностью, с лёгкостью соединяющей и комбинирующей всё со всем («Иногда - в сенях просторной избы станешь перед мелкорезным шкафом, полюбив его, а мужик скажет со странной улыбкой: “в старину окном было”»).
От природнения ко всему и всем приходит ощущение эйфории («и вот оно новое счастье»).
Несомненно, подобные переживания стали источником тех произведений «Яри», которые потрясли современников. Приведём фрагменты мемуаров В.А. Пяста. В первом он вспоминает о чтении Городецким своих стихов на квартире у А.А. Блока:
«…чем-то совершенно необычным сразу повеяло от тех произносимых малоизящной скороговоркой стихов, - в которых звучали зараз и зачатки “зауми”, и какое-то сверхъестественное проникновение в ту древнюю пору…
И чудилось, что это в какой-то глубине веков славянские пращуры подлинно молятся и “шаманят”… искренно веруя в чудотворную силу каких-то двух деревянных обрубков. Вслед за этим шли другие стихи, из цикла “Ярила”:
Ярила, Ярила, яри мя
Очима твоима!
Или ещё другие:
Отточили кремневый топор,
Собрались на серебряный бор,
В тело раз, в липу два,
Опускали.
И кровавился ствол, Принимая лицо:
Вот черта - это глаз,
Вот дыра - это рот...
Языческое жертвоприношение, - всем в ту пору казалось... - вставало при этих стихах перед глазами так точно, как если бы мы действительно были очевидцами его десять-двенадцать веков тому назад» [17, c. 92].
Второй фрагмент показывает реакцию слушателей на одном из заседаний у Вяч. Иванова: «…и все поэты, и все непоэты, присутствующие у Вячеслава Иванова, - все, лишь заслышали шаманский голос-бубен Сергея Городецкого, его скороговорку под нос… заволновались. Всё померкло перед этим “рождением Ярилы”. Все поэты, прошедшие вереницей перед ареопагом под председательством Брюсова… вынуждены были признать выступление Городецкого из ряда вон выходящим» [Там же, c. 92-93].
Случай с Городецким показывает, как поэт-модернист, крайне эмансипированная и самодостаточная личность, в ментальном отношении весьма далеко стоящая от древнего человека, погружаясь в партипационную ситуацию, входит в мир мифа и по его образу и подобию творит свой миф.
Позднеесвязь мифологического и поэтического творчествабудет осмыслена в трудах А. Лосева. Для нас важно заключение философа о том, что миф основан на примитивной, инстинктивно-биологической реакции на мир, и если выключить из него всякое поэтическое содержание, миф «есть не что иное, как только общее, простейшее, до-рефлективное, интуитивное взаимоотношение человека с вещами» [9, c. 70].
Конечно, сами символисты ни в коем случае не покушались на поэтическое в мифе и фольклоре. Они искренне восхищались этой стороной народного творчества. Однако тот уровень проникновения в мифологическое (по сути, вскрытие мифологических технологий смыслообразования), до которого дошли символисты, стал вскоре залогом самых радикальных авангардистских экспериментов на почве, повторим слова А. Лосева, «простейшего, до-рефлективного, интуитивного взаимоотношения человека с вещами» [Там же]. Футуристы будут творить искусство, ориентируясь не столько на мифологическое сознание, сколько на сознание человека времени домифологического или внемифологического. Это сразу же было замечено современниками. Так, Н. Гумилёв пишет об одном из произведений В. Хлебникова: «Он любит и умеет говорить о давно прошедших временах, пользоваться их образами. <…> И в ритмах, и в путанице синтаксиса так и видишь испуганного дикаря, слышишь его взволнованные речи» [3, c. 274]. Закономерной точкой на этом пути явилась футуристическая заумь. Бессмысленный набор звуков в произведениях А. Кручёных предстает как мучительная попытка первого на земле человека что-то произнести: «Та са мае // ха ра бау // Саем сию дуб // Радуб мола // аль» [14, с. 207].
Таким образом, опыт русской поэзии начала ХХ века позволяет говорить, что примитивизм не является признаком какого-либо определённого художественного течения. Он обнаруживает себя и в символизме, и в футуризме, и в акмеизме. Это осознанная творческая позиция, суть которой заключается в стремлении приблизиться к заведомо примитивному уровню сознания (в возрастном (детство), культурно-образовательном или культурно-историческом отношении) с целью восстановления гармонии с окружающим миром.
Список литературы
примитивизм культурология искусство
1. Блок А.А. Записные книжки 1901-1920 гг. М.: Художественная литература, 1965. 664 с.
2. Богемская К.Г. Понять примитив. Самодеятельное, наивное и аутсайдерское искусство в ХХ веке. СПб.: Алетейя, 2001. 185 с.
3. Гумилёв Н.С. Из «Писем о русской поэзии» // Русский футуризм: теория, практика, критика, воспоминания / сост. В.Н. Терёхина, А.П. Зименков. М.: Наследие, 2000. С. 270-275.
4. Доценко С.Е. Мифологическое начало в поэзии С. Городецкого // Функционирование русской литературы в разные исторические периоды. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Учён. зап. Тартус. ун-та. Тарту, 1988. Вып. 822. С. 158-173.
5. Иванов В.И. По звездам. Борозды и межи / вступ. статья, сост. и примеч. В.В. Сапова. М.: Астрель, 2007. 1137 с.
6. Иванов В.И. Сергей Городецкий. Ярь. Стихи лирические и лироэпические. СПб., 1907: рецензия // Критическое обозрение. 1907. № 2. С. 47-49.
7. Кофман А.Ф. Примитивизм // Художественные ориентиры зарубежной литературы ХХ века. М.: ИМЛИ РАН, 2002. С. 112-157.
8. Литературное наследство / АН СССР; Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наука, 1981. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 2. 416 с.
9. Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М.: Политиздат, 1991. 562 с.
10. Пелипенко А.А. Искусство в зеркале культурологии. СПб.: Нестор-История, 2010. 318 с.
11. Пелипенко А., Яковенко И. Культура как система. М.: Языки русской культуры, 1998. 376 с.
12. Письман Л. Примитив и примитивизм: пространственные концепции // Интеллект, воображение, интуиция: размышления о горизонтах сознания (мифологический и художественный опыт): международные чтения по теории, истории и философии культуры. СПб.: ФКИЦ «ЭЙДОС», 2001. Вып. 11. С. 319-335.
13. Поспелов Г.Г. «Бубновый валет»: примитив и городской фольклор в московской живописи 1910-х годов. М.: Советский художник, 1990. 272 с.