Привлекая на русскую службу иностранцев, обладавших юридическими знаниями и опытом работы в бюрократических учреждениях, царь Петр хорошо понимал, что для решения «кад-ровой проблемы» одной такой меры недостаточно. Г. С. Фельдштейн, ссылаясь на выводы П. Боровского и Д. Толстого [3, 34], полагал, что «самым целесообразными путями к решению задач этого рода, по условиям того времени, была, с одной стороны посылка молодых людей в чужие края для ознакомления с юриспруденцией, а с другой, выписка обладающих соответствующими знаниями иностранцев» [38, с. 48-49]. На это указывает и требование Петра I «призывать в Его царского Величества службу, в обер-аудиторы из чехов, которые юристпруденции, а також и словенскому языку искусны, также для такого ж обучения послать туда пять человек из русских шляхетских детей» [26, с. 175].
Г. С. Фельдштейн считал, что мысль о развитии теоретической юриспруденции зародилась у царя «под влиянием его бесед с Лейбницем» [39, с. 58]. Этот аспект детально рассматривал П. П. Пекарский, посвятив отдельную главу своей книги глубокому анализу «сношения Петра Великого» с известным немецким юристом и «проектам последнего о введении наук в России» [16, с. 25-33]. Готфрид Лейбниц впервые встретился в Петром I в 1697 году в Ганновере во время его Великого посольства, затем переписывался с ним и встречался еще два раза. Осенью 1712 года после беседы с ученым в Карлсбаде, российский монарх издал Указ о принятии Лейбница на русскую службу в должности тайного юстиц-советника. В таком статусе он прибывал в нескольких государствах, рассматривая эту работу лишь как средство к существованию. П.П. Пекарский оценивал этот факт следующим образом: «Лейбниц не был похож на современных ему германских ученых: предаваясь изучению наук, делая открытия в них, он вместе с тем любил придворную атмосферу и успевал иметь доступ к ней. В то же время по отзыву Фонтенелля, наш философ был не чужд страсти к стяжанию и деньгам. Быть может, под влиянием этих наклонностей он так легко обнадеживал, что с приведением в действие его предположений зацветут науки и искусства в России. Невозможно представить себе, чтобы гениальный ученый не ведал, что просвещение, если думать серьезно о распространении его, никогда не может явиться у народа в том виде и в таких пределах, в каких бы желали видеть его отдельные лица» [16, с. 25-33].
И все-таки, общение с «известным в Европе» ученым имело свои положительные последствия. Например, рассуждения Г. Лейбница во время встречи с Петром I в Торгау в октябре 1711 года об открытии в России Академии наук и университетов. В 1712 году ученый составил план их учреждения и передал российскому самодержцу. В 1714 году в немецком журнале «Welt Spiegel» появилось следующее сообщение: «Говорят, что его царское величество предполагает учредить в Петербурге академию. Если это правда, то со временем этот город сделается и замечательным и громадным, так как и теперь уже он довольно обширен» [36, с. 56].
В 1716 году Г. Лейбниц представил Петру I записку «О введении образования и наук в России», в которой рассуждал о том, каким должно быть юридическое образование. Он писал: «Юристы представляющие юридические должности и административные места, должны упражняться с коллегами не только в практике и в возникающих заумных казусах, но также изучать, в особенности, законы и обычаи других народов и политику против их соблюдения. Те, которые хотели бы взлететь выше, могли бы сверх этого заниматься публичным правом и государственными делами и еще сверх того им необходимо изучать мировую историю, особенно последних времен» [36, с. 57]. Г. С. Фельдштейн ставит в заслугу Г. Лейбницу то, что в его суждениях настойчиво звучала мысль об «известной гармонии практической и теоретической сторон преподавания» [39, с. 58], а также то, что он далек был от ограничения области изучения права «разработкой одних его теоретических начал и свести всю юриспруденцию к философской обработке ее принципов». Он пишет: «Философский элемент имеет у него не большее право на существование, чем исторический и догматический (курсив наш - М. К.) …Лейбниц проектирует сравнительное изучение законов всех времен, мест и народов, в котором история , экзегез , герменевтика и юридическая библиография играют вспомогательную роль. Но, наряду с этим, он высоко ставит и значение философской обработки права, делая попытку согласовывать естественно-правовые учения древних мыслителей с доктриной естественного права Гуго Гроция, рекомендуя, притом, демонстративный метод … Влияние Лейбница на судьбы изучения права в России сказалось впоследствии и косвенно через учения Томазия» [39, с. 58-59]. Таким образом, немецкий мыслитель определял методологические основы и главные направления развития будущей российской правовой науки [6, 9, 32].
Идея о формировании юриспруденции теоретической нашла отклик в дальнейшей политике Петра Великого. В. Э. Грабарь, исследуя историю международного права, выделил один из главных на его взгляд факторов, значительно повлиявших на развитие отечественной гуманитарной науки - перевод книг и библиотечное дело, который «особенно усилился после 1708 г., когда введен был гражданский шрифт». К числу первых переводов по праву он относил «Три книги о праве войны и мира» Гуго Гроция, «Восемь книг о естественном праве и праве народов» Самуила Пуфендорфа, «безраздельно господствующих в литературе международного права вплоть до половины XVIII в.», и книгу Викфора «Посол и его функции» [7, с. 40]. Но, несмотря на то, что первые переводы не были напечатаны, они все-таки не утрачены и «значатся в каталогах библиотек П. П. Шафирова и А. А. Матвеева» [7, с. 88]. В. А. Томсинов отмечает, что в фондах Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина хранятся и другие рукописные переводы этого времени, например, произведения Томаса Гоббса и Джона Локка [36, с. 68].
Следуя европейской традиции права, прежде всего, немецкой, Петр I в качестве основного учебника для школяров в области правоведения определил книгу представителя умеренного крыла естественно-правовой школы немецкого юриста Самуила Пуфендорфа «О должности человека и гражданина согласно естественному праву в двух книгах». А. П. Куницын писал, что царь «в Сенате, в придворных собраниях и в домах знатных вельмож, называл Пуфендорфа мудрым юрисперитом» [13, с. 253]. В октябре 1724 года он указывал Святейшему Синоду: «Посылаю при сем книгу Пуфендорфа, в которой два трактата: первый - о должности человека и гражданина, другой - о вере христианской, но требую, чтобы первый токмо переведен был, понеже в другом не чаю к пользе нужды быть» [35, с. 90]. Перевод книги С. Пуфендорфа был представлен «малой книжицей». Однако труд увидел свет лишь после смерти императора в 1726 году. Книга С. Пуфендорфа была переиздана на разных европейских языках более 150 раз.
Заслуга в качественном переводе сочинения «О должности человека и гражданина» приписывается Гавриилу Бужинскому, советнику Святейшего Синода и одновременно архимандриту Костромского Троицкого Ипатьевского монастыря. Он внес в содержание необходимые исправления и изменил стиль изложения прежних переводов [7, с. 41]. В. А. Томсинов, считает, что для становления теоретической юриспруденции в России наибольшее значение имела, «как это ни парадоксально, не сама по себе книга Самуила Пуфендорфа, не идеи, в ней высказанные, и не тот факт, что она стала доступна русскому читателю, а работа Гавриила Бужинского по совершенствованию ее перевода на русский язык» [36, с. 64]. Свои выводы исследователь основывает на анализе обращения Г. Бужинского к «Правдолюбивому Российскому Читателю», где содержатся извинения за непонятность некоторых мест перевода. Главной причиной, по которой не удалось изложить все места книги «О должности человека и гражданина» понятными для русского читателя выражениями, он называл то, что автор ее «философские термины употребляет, которые несведущим Диалектики суть примрачны». В приложении к основному тексту книги Пуфендорфа Гавриил Бужинский опубликовал «Реэстр речений (юридических) неудобь Российски перелагаемых», то есть словарь иностранных юридических выражений, трудно переводимых на русский язык. В их числе были такие, например, термины, как condition (Бужинский поставил против него русское слово «прилог»), hypotheticum (по Бужинскому -- «виновна»), imperium absolutissimum -- «велительство совершенное», respublica -- «общество», sponsio -- «заклад» и т. д. Перевод иностранной книги на русский язык способствовал, таким образом, формированию русской юридической терминологии нового времени [36, с. 66-67].
В новаторской деятельности Петра Великого нашла отклик и идея Г. Лейбница о создании в России Академии наук как важнейшего условия для профессионализации и организационной автономии научного сообщества. Более подробно он обсуждал ее с Христианом Вольфом, учеником немецкого ученого, переписываясь в течение 1720-1721 гг. В тоже время Х. Вольф убеждал российского самодержца о необходимости одновременной организации и университетского образования по образцу европейского. Он писал: «Обыкновенный университет, где ученые будут преподавать то, что распространит наука между русскими, не только полезнее для страны, чем Академия наук, но также к тому поведет, что в несколько лет Академия наук будет состоять из русских, которые потом настоящую славу доставят своему государству» [36, с. 60].
В результате всех подготовительных работ 28 января 1724 года был издан Именной указ «Об учреждении Академии и о назначении для содержания оной доходов таможенных и лицентных, собираемых с городов Нарвы, Дерпта и Аренсбурга». К данному Указу был приложен «Проэкт учреждения Академии с назначением на содержание оной доходов». В нем проводилось четкое различие между университетом и Академией наук. «Университет есть собрание ученых людей, которые наукам высоким, яко феологии и юриспруденции (прав искусству), медицины, фи-лософии, сиречь до какого состояния оные ныне дошли, младых людей обучают. Академия же есть собрание ученых и искусных людей, которые не токмо сии науки в своем роде, в том градусе, в котором оные обретаются, знают, но и чрез новые инвенты (издания) оные совершить и умножить тщатся, а о обучении прочих никакого попечения не имеют» [25, с. 220].
При Императорской Академия наук создавался не только университет, но и две гимназии - для детей дворян и для детей разночинцев. «Проэкт учреждения Академии» предусматривал помимо прочих, наличие преподавателя юриспруденции, который должен был учить «праву натуры и публичному купно с политикою и этикой (нравоучением)» [35, с. 90-91].
Однако в целом «учрежденная в действительности Академия наук в Петербурге была только слабым отблеском того учреждения, о котором мечтал Лейбниц» [36, с. 63]. Указом императрицы Екатерины I от 20 ноября 1725 года президентом Академии наук был назначен занимавшийся ее организацией Лаврентий Блюментрост. 27 декабря 1725 года состоялось первое торжественное публичное собрание Академии наук. 14 января 1726 года в Санкт-Петербургской типографии был напечатан каталог лекций академических профессоров: они начинались с 24 января. Таким образом, Петербургская Академия наук официально начала действовать и в качестве учебного заведения [36, с. 77-80].
Итак, подводя итог важно отметить, что начало XVIII столетия следует рассматривать, как точно отметил Г. С. Фельдштейн, в качестве «первой эпохи», играющей «по отношению к зарождению науки в России эмбриональную роль» [39, с. 6]. Это период формирования идей о научной юриспруденции, о массовом юридическом образовании. Это время осмысления потребности в систематической обработке отечественного законодательства, окончательного преодоления правового партикуляризма, а соответственно - создания достойной эмпирической базы для науки. Петр I и его сподвижники, ведомые лучшими побуждениями превратить Россию в достойное европейскую державу, активно интегрируют европейскую правовую традицию в российское правовое пространство. Творя новое законодательство на основе догмы европейского права, формируя обучение юношества юриспруденции на основе естественно-правовой теории, создавая научную организацию по европейскому образцу, они, в силу отсутствия собственного опыта, все-таки не смогли адекватно оценить последствия для России этих нововведений. Как пишет Г. С. Фельдштейн «гений Петра В. чувствовал, что одним изучением практической стороны юриспруденции нельзя удовлетворить потребности в юридических знаниях…, прямолинейный в своих стремлениях, не смущающийся ожидающими его затруднениями, он делает шаги, которым нельзя отказать в энергии и решительности». Однако «такая прямолинейность способна была содействовать только тому, чтобы были перенесены к нам одни внешние формы, сухая оболочка западноевропейской доктрины и совершенно пропало то внутреннее содержание и соответствие жизни, которое создало на западе эту теорию… Но пересаженные на русскую почву быстрой и решительной рукой, эти учения, без того слишком обобщенные и стоящие в несоответствии с практической жизнью, совершенно делались еще более бесплодными, - как бы стерилизованным экстрактом, способным создать пропасть между теорией и практикой, совершенно непроходимую, и затруднить оплодотворение практики теорией» [39, с. 57]. И этот фактор в немалой степени повлиял на темпы развития научной юриспруденции в России. Тенденция отчужденности научного знания от реальной жизни сохранялась вплоть до начала XIX столетия, поэтому говорить об институционализации науки в этот период рано. В тоже время, начало XVIII века наметило пути этого процесса, сделало его необратимым. Заложенные традиции нашли свое продолжение в последующие годы. В качестве основных факторов, повлиявших на генезис отечественной юридической науки следует выделить: попытки систематизации российского законодательства, завершившихся таковой; создание отечественных университетов как центров науки и образования; участие иностранных юристов в обучении российских правоведов; первые шаги в популяризации юридических знаний; практическая и научная деятельность русских законоискусников и историков в изучении отечественного права.