Более глубокому осмыслению процессов петровской эпохи, повлиявших на становление отечественной юридической науки, подверг П. П. Пекарский, издав в 1862 году двухтомное сочинение «Наука и литература в России при Петре Великом» [16, 17]. В первом томе он выделяет общие тенденции образовательной политики Петра I. Особую роль отводит самому русскому царю с его неуемной тягой к знанию европейской культуры. Связывает будущее развитие отечественной науки с издательской деятельностью русских типографий за рубежом и в России, с опытом сотрудничества в части «введения наук в России» с немецкими и французскими учеными, с развитием библиотечного движения, с организацией переводов иностранной литературы, с открытием отечественных учебных заведений и Российской Академии наук. Таким образом, П. П. Пекарский первый выделил и проанализировал основные источники институционализации отечественной науки.
Позже, обобщая опыт изучения реформ первой четверти XVIII в. в контексте истории отечественной юридической науки, Г. С. Фельдштейн приходит к выводу о том, что в недрах петровских реформ находится исток двух основных «течений в истории русской научной (курсив наш -- М. К.) мысли» -- практического, связанного с созданием «класса юристов-практиков», и теоретического, основанного на «философской обработке» европейской правовой традиции [39, с. 48, 57]. Первое течение получило развитие в области правотворчества и судопроизводства, второе -- в академическом университетском образовании и в популяризации юридического научного знания. К такому выводу приходит и В. Э. Грабарь в работе «Материалы к истории международного права в России (1647-1917)» [7, с. 34-37]. Развитие юридической науки в России отечественные правоведы видят, прежде всего, в неразрывной связи с процессом систематизации отечественного законодательства (курсив наш -- М. К.), который наиболее активно протекает под воздействием петровских нововведений.
Исследуя правовое развитие России, профессор Н. В. Латкин отмечал, что «единственным источником в императорскую эпоху признается закон. Обычай, игравший такую роль в области права в удельно-вечевой период и в Московском государстве, отступает теперь совершенно на задний план, и, если не всегда de facto, то de jure совсем утрачивает значение фактора образования права» [14, с. 3]. Главную причину «господства закона в качестве основного источника права», ученый вполне обоснованно связывал с единственно господствующей законодательной властью в лице российского самодержца, «воля которого творила закон». В. Э. Грабарь, анализируя практику создания актов международного права, отмечал, что законотворческой деятельностью «интересовался только чиновничий люд, принимавший непосредственное участие в …делах государства». Однако значительная часть издаваемых законов, составлялась при непосредственном участии, а порой и самим царем. В частности, указывается Воинский устав 1716 года, Морской устав 1720 года. «…Через собственный наш труд собрано и умножено», - читаем в первом из документов, и - «…выбрано из пяти морских регламентоф…прибавили, что потребно, еже чрез собственный наш труд учинено», - во втором [7, с. 43-44]. Неординарная личность Петра Алексеевича, его стремление к постижению европейского государственно-правового опыта, еще в большей степени усиливали фактор правового воздействия на общественную жизнь в первой четверти XVIII столетия.
Эффективность правового регулирования связывалась Петром I с установлением и поддержанием режима законности, который сводился к следующим положениям: а) осуществлению государственной и судебной деятельности только «по… великому государеву указу и Соборному Уложению»; б) недопущению самопроизвольного толкования законов, только с позволения государя [27, с. 186-188.]; в) доступности закона посредством тиражирования и опубликования [20, с. 88-89]; г) обязанность всех государственных служащих знать законы и т.д. [24, с. 216]. Все требования согласовывались с юридической политикой, направленной на строительство «регулярного» (полицейского) государства, совершенствование законодательной практики и юридической техники, на формирование профессионального сообщества государственных служащих.
Реформы первой четверти XVIII века сопровождались активной законодательной деятельностью. В среднем принималось почти две сотни царских указов в год [36, с. 30]. Потребность в упорядочении законодательства была настолько очевидной, что уже в 1700 г. царем инициируется процесс «пересмотра и исправления Уложения 1649 года», создается Палата (комиссия) «для учинения Уложения и всех указов, после того состоявшихся» [36, с. 31]. Указ Петра I, по-видимому, был издан в развитие Именного указа царей Ивана и Петра Алексеевичей от 6 июня 1695 г. «О сочинении во всех приказах проектов для пополнения Уложения и новоуказных статей» [19, с. 204]. Несколько позже этот опыт законотворчества исследовался и по достоинству был оценен Н. Калачевым. Он опубликовал «Материалы для Сводного уложения 1701 года» в журнале «Архиве исторических и практических сведений, относящихся до России» в 1863 г. [1], сыгравшем огромную роль уже в XIX веке в популяризации юридических знаний и формировании эмпирической базы для исследований истории русского права.
Итогом работы Палаты стал проект «Новоуложенной книги», который, как считает Н. В. Латкин царского одобрения не получил, несмотря на то, что несколько раз в течение 1701-1704 годов перерабатывался и даже сопровождался проектом указа о его введении [14, с. 14]. Скорее всего, проект не отличался качеством и юридической техникой. В тоже время начало было положено и, как показывает практика, процесс не только не приостановился, а получил дальнейшее развитие и напрямую связан с работами по систематизации российского законодательства как в XVIII веке, так и в первой трети XIX столетия. М. М. Сперанский в «Обозрении исторических сведений о своде законов» указывает на эту связь, при этом уделяет особое внимание среди петровских комиссий так называемой «апухтинской комиссии», которая работала в 1714-1718 гг. по составлению Сводного Уложения. Вместе с тем М. М. Сперанский считал, что нового систематизированного акта так и не получилось, был создан лишь адаптированный к современности текст Соборного Уложения Алексея Михайловича, поэтому в Указах Петра I в последующем содержится требование «всякие дела делать и вершить все по Уложению» [30, с. 13].
В целом проблема создания унифицированного законодательного акта оставалась на протяжении всего петровского времени. Об этом свидетельствует изданный Именной Указ от 28 апреля 1718 года об изучении Сенатом Шведского Регламента и составлении российского закона с сохранением тех положений иностранного законодательства, которые в «Шведском Регламенте неудобны или с ситуацией сего Государства несходны, и оные ставить по своему рассуждению, и поставя об оных, докладывать, так ли им быть» - гласил Указ царя [22, с. 565]. Сенат создал свою комиссию в 1720 году [23, с. 759-760], в которую вошли три иностранца, состоявших на русской службе: вице-президенты Камор-Коллегии и Юстиц-Коллегии барон М. Ф. фон Нирот и барон Г. И. фон Бревер и советник Х. А. Вольф, а также пятеро русских государственных деятелей: надворные и поместные судьи Степан Клокачев и Афанасий Козмин-Короваев, обер-комиссар Ефим Зыбин, советник Ревизион-Коллегии Федор Наумов и ландрихтер Санктперербужской губернской канцелярии Феодосий Мануков [36, с. 41-42].
М. М. Сперанский считал и эту комиссию изначально обреченной на неудачу. «Легко можно представить препятствия, кои и на сем новом пути встретились от разности в языке, - писал он, - от недостатка сведущих людей, от коренного несходства двух разных систем зако-нодательства и особенно от того, что собственное свое законоположение, разнообразное и противоречащее, не было еще сводом установлено, и, следовательно, не представляло никакой возможности определить с достоверностию, что должно в нем считать действующим и что отмененным. От сего новая Комиссия, многократно изменяясь в составе своем, после тщетных начинаний с кончиною императрицы Екатерины Первой пресеклась, не оставив по себе никаких последствий» [30, с. 14-15].
Однако наши современники А. С. Замуруев, а вслед за ним и В. А. Томсинов считают, что заявление М. М. Сперанского слишком категорично. Исследуя фонды Российского архива древних актов, ученым удалось реконструировать структуру сводного Уложения, которое предполагалось издать в трех книгах: первая книга -- «О земском суде», вторая книга - «О криминальных делах», третья книга -- «О делах гражданских» [36, с. 43-44]. Но позже структура была изменена. Все русское право делилось на две части. Первая часть включала книги «О процессе, то есть тяжбе или деле судебном и о лицах, к суду подлежащих» и «О процессе в государственных, розыскных и пыточных делах». Вторая -- книги «О криминальных делах», «О гражданских делах», «О государственных злодействах», «О публичных преступлениях» [36, с. 44].
Воссозданная структура сводного Уложения позволила коллегам сделать важный вывод о том, что попытки Петра I создать в России новый свод законов «не были бессмысленными уже хотя бы потому, что выявили истинное состояние русской правовой культуры вообще и качество русской юриспруденции в частности». Неудачи работ по систематизации российского законодательства они связывают с отсутствием должной методики, способствующей в условиях первой четверти XVIII века создать совершенный законодательный сборник, «когда объем законодательного материала возрос в несколько раз и законодательная деятельность стала намного более интенсивной, когда в результате реформ появилось множество новых законов, противоречивших прежнему законодательству». «Для создания в таких условиях приемлемого по качеству нового уложения требовалась принципиально другая методика систематизации действующего законодательства - совокупность приемов, предполагающих применение научных критериев классификации правовых институтов, использование теоретических принципов расположения правового материала. А это, в свою очередь, подразумевало существование теоретической или научной юриспруденции, а также ее носителей -- ученых-правоведов» [36, с. 45].
Надо отметить, что Петр Алексеевич осознавал этот факт и, согласно своему пониманию, стремился к решению вопроса о создании сообщества людей, которые «повинны юриспруденцию и прочия права твердо знать» [16, с. 157].
Серьезные задачи, поставленные перед Россией, требовали государственных служащих с новым мышлением и соответствующим образованием, поэтому петровский девиз «аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую» определил содержание образовательной политики [11, с. 23].
Первым учебным заведением, в котором преподавались неким Иоанном Рахмутом «этика и политика», по мнению Н. М. Коркунова, стало открытое в 1703 году «нарышкинское» училище. Его директором был Эрнест Глюк «лифляндский препозит, ныне полоняник». Называлось оно так, потому что находилось в старом доме умершего боярина Василия Федоровича Нарышкина, и в 1715 году было закрыто [12, с. 249]. В целом же организацию практического обучения законоискусству исследователи XIX столетия связывают с учреждением коллегии-юнкеров. Данный аспект находит юридическое закрепление в Генеральном регламенте в гл. 36, геральдмейстерской инструкции от 5 февраля 1722 г. и в Табели о рангах [39, с.49-50].
Так герольдмейстерской инструкцией предписывалось учредить «кратную школу для изучения гражданских и экономических дел». Табель о рангах определяла «что коллежским правлениям надлежит». А именно, «что касается до правого суда, также торгам внешним и внутренним к прибыли Империа и экономии, в чем надлежит их свидетельствовать. Которые обучатца вышеписанным наукам, тех из колегеи посылать в чужие краи по несколку, для практики той науки. А которые знатные услуги покажут, те могут за свои труды производитца ранги выше, как то чинитца и в воинской службе, кто покажет свою какую выслугу. Но сие чинить в Сенате толко, и то с подписанием нашим». Табель о рангах определила также число юнкеров, какое могло быть в каждой коллегии, а именно «по 6 и 7 человек или меньше, а ежели более надобно, то с доклада». Обучение основывалось на «прилежном списывании дел» и практическом их производстве «под управлением секретаря».
О последствиях такого метода обучения позже говорил С. Е. Десницкий в речи «Юридическое рассуждение о пользе знания отечественного законоискусства...»: «…никто нетокмо из дворян и достаточных, но ниже из учащихся охотно не желал подвергнуть себя... бесконечной переписке громад бумажных. От чего на последок то произошло, что господа отстали совсем от толь трудныя науки, вместо себя определяют теперь слуг своих учиться сему знанию» [10]. Ф. Л. Морошкин такую ситуацию рассматривал в контексте историко-психологического фактора. «Вот начало русской юриспруденции -- начало весьма неблистательное: холопы защищают в суде права своих хозяев», - пишет он, а далее указывает причину: «… дворянство стыдилось знать законы своего Отечества, чтобы не прослыть подъячими…». «Наука -- плод терпения и личных талантов, не привлекала к себе… Он (дворянин - М. К.) стыдился науки, чтобы не сочли педантом -- стыдился знать законы, по коим устраивается и сохраняется государство -- законы, коими защищается личность и собственность гражданина -- стыдился имени благовоспитанного человека» [15, с. 215].
Николай Михайлович Коркунов оценивал эту первую попытку «изучения права» как неудачную. «Не ими заложено было первое начало русского правоведения», -- писал он [12, с. 250]. Развитие отечественной юридической науки ученый связывал с созданием отечественных университетов во второй половине XVIII-первой половине XIX вв. Однако нельзя не учитывать и того широкомасштабного законотворчества начала XVIII столетия, которое требовало не только серьезной юридической практики, но и хороших знаний, как отечественных правовых традиций, так и зарубежного опыта. Попытки привлечения в качестве консультантов иностранных юристов следует рассматривать в ряду предпосылок развития российской юридической науки
Так, в 1715 году он поручил генералу Адаму Адамовичу Вейде разыскать в Лифляндии и за границей людей, обученных наукам, и в том числе юриспруденции, для государственной службы в России. А. А. Вейде, выполняя государево поручение, спрашивал его величество: «Понеже мне повелено ученых и в правостях искусных людей, для отправления дел в коллегиях, достать, для того я в нижайшем подданстве требую резолюции, какой трактамент мне каждому обещать и давать ли им свободные квартиры». Петр I начертал на это следующую резолюцию: «По 500 рублев и готовый, без найму, двор» [21, с. 165]. В числе тех, кому было дано аналогичное поручение, были дипломат Абрам Петрович Веселовский и сын царского шута Никиты Зотова Конон Никитич Зотов, проходивший за границей обучение морскому делу [36, с. 46-47].