В социальном плане последствия проявлялись в существенном росте девиантного поведения в семейно-брачных и половых отношениях, увеличении проституции. Стала реализовываться идея Коллонтай о « половом коммунизме» в виде создания сексуальных коммун, где всё было общим - посуда, обувь, одежда, еда, книги, деньги, женщины. В некоторых комсомольской ячейках совершенно открыто существовали «бюро свободной любви». Все это называлось «новым коммунистическим бытом», результатом которого стало резкое увеличение количества абортов и беспризорных детей.
Извращенное понимание «свободы любви» привело к росту половых преступлений. В 1920-е годы отмечался значительный рост изнасилований, в том числе и групповых. Оправданием насилию становился тезис о безусловном праве каждого активного строителя нового общества на удовлетворение своих сексуальных потребностей. Аргументация строилась обычно на том, что «изнасилования как такового не было, а акт совершался без согласия женщин, потому, что они не захотели добровольно доставить сексуальное наслаждение комсомольцам, противились «внедрению революционной пролетарской морали. Такие случаи становились массовыми, и власть была вынуждена реагировать, устраивая показательные процессы над насильниками и приговаривая их к длительным срокам заключения и даже к расстрелу, хотя уголовный кодекс РСФСР 1922 г. предусматривал максимальное наказание за это преступление всего лишь 5 лет лишения свободы. Обострились демографические проблемы. Рожденные вне брака дети пополняли детские дома, становились беспризорниками или хуже того шли в преступный мир.
Негативные последствия вынуждали власть перейти к более консервативной модели брачно-семейных отношений, путем введения их в организованные и целесообразные рамки. Характерны в этом смысле рассуждения психолога, психоаналитика, одного из инициаторов педологического движения в России в 20-х годах А.Б. Залкинда, который в своих работах пытался выработать свод «классово-целесообразного полового поведения пролетариата». Свод представлял собой перечень основных норм поведения, собранных в так называемых двенадцати половых заповедей революционного пролетариата. Нет смысла анализировать их все, выделим лишь наиболее заметные и характерные.
С одной стороны заповеди провозглашали в целом правильные установки - избежать сексуальной жизни до полной социальной и биологической зрелости (20-25 лет), половая связь должна быть результатом любви и т.д. Но квинтэссенция заповедей - это революционная целесообразность, под которой понималась допустимость «половой жизни лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистических чувств, классовой организованности, производственно-творческой, боевой активности». Половая жизнь, утверждал Залкинд, должна способствовать созданию здорового революционно-классового потомства, не истощать классовую энергетику и портить внутриклассовые отношения. Для этого необходимо ввести пролетарскими нормами поведения в половом вопросе. Главное - при выборе полового партнера необходимо руководствоваться, прежде всего, классовой оценкой[10].
С социально теоретической точки зрения заповеди Залкинда, представляли собой не что иное, как воспроизведение на советской идеологической почве вульгарной социологии, основным свойством которой, как известно, является упрощенное истолкование общественных явлений с одновременным преувеличением отдельных факторов развития общества. В данном случае вульгаризм мысли проявлялся в сведении всего многообразия и сложности брачно-семейных отношений как важнейшей составляющей человеческой сущности к одностороннему их истолкованию с точки зрения их классовой обусловленности и идеологической целесообразности. С точки зрения обыденной жизни заповеди были абсолютно нежизненноспособными и не имели для большинства населения никакого практического значения.
Свод правил Залкинда был реакцией властей на хаос свободной любви и вызванные им социальные проблемы общегосударственного характера. На смену свободы любви приходили строго консервативные взгляды в этом вопросе. Заповеди Залкинда, безусловно, следует рассматривать как изменение официальной позиции в отношении брачно-семейных отношений. Об официальном характере заповедей говорит и тот факт, что они легли в основу так называемой «партийной этики» - своде правил поведения членов ВКП (б) в конкретных сферах общественных явлений, в том числе и в брачно- семейных отношениях.
Правящая партия, как и общество в целом, после революции оказалась в глубоком морально-нравственном кризисе. Партийные нравы начала 20-х годов вобрали в себя характерные пороки общества в целом. Революционные морально-этические ценности создавали благоприятную обстановку для падения нравственности в целом. «Упала бытовая мораль, пьянство приобрело всероссийский размах, пышным цветом расцвели фрейдистские и педологические исследования, ведшие к половой распущенности и половой преступности, возникла мания «омоложения организма» и т. п.»[11, с. 35-36]. Самым непосредственным образом отразилась на поведении членов партии и «свобода любви». Нередкостью в партийной среде стали многоженство и многомужество, беспорядочные половые связи и т.п. Воронежская ГКК вынуждена была напомнить членам партии, что хотя «мы говорим о новой жизни и новой семье, но создание ее не выражается в том хаосе и бесхозяйственности, которые мы сейчас наблюдаем. Мы наблюдаем, что коммунисты берут жен из враждебных нам классов и сближаются с враждебными элементами. Советские работники имеют по 2-3 жены, женятся на комсомолках. Хотя мы говорим, что коммунист может разводиться, но надо знать предел. Жены мало отстают от мужей»[12, ф. 1, оп. 1, д. 1092, л. 18].
В этих условиях потребовалась новые морально-нравственные критерии поведения для членов партии. Ценностные установки ориентировали на упорядочение брачно-семейных отношений. «Разрушенная (и поделом разрушенная) старая семейно-половая мораль, но еще очень слабое воздействие вырабатывающих новых норм поведения в этой области; отсюда, из такого промежуточного положения, вытекают некоторые уродливые и в высокой степени отрицательные черты нашего быта. Мы должны скорее изживать остатки промежуточного положения, когда старое разрушено, а новое еще не построено»[13, с. 385]. Основная тенденция развития семьи представлялась в направлении отказа от сосредоточения ее на внутренних, семейных проблемах, самоизоляции, освобождение от социальных установок старого общества (собственнического права, влияния церкви, классовых, сословных ограничений) и одновременного установления равноправия супругов и сплочения семейной группы. «Мы строим порядок, при котором вообще отрицаем накопление собственности, и, следовательно, наша семья не должна являться ячейкой, задача которой накапливать собственность. Семья коммуниста должна быть прообразом маленькой коммунистической ячейки, она должна помогать осуществлять коммунизм»[14, с. 263]. Нормы партийной этики не требовали от коммуниста обязательного единобрачия, не устанавливали в этой области каких - либо жестких правил (были предложения запретить разводы). Такой либеральный подход мотивировался тем, что в настоящий момент происходит «мучительная борьба между еще намечающимися новыми формами семьи и между старой семьей с ее закабалением женщины и индивидуальным воспитанием ребенка». Необходимо отказаться от "поповской" точки зрения нерасторжимости брака. Другое дело, когда разводятся старые члены партии с женами, с которыми прошли долгий путь борьбы»[15, ф. 17, оп. 31, д. 77, л. 82]. Своеобразным представлялся вопрос воспитания детей. Вопрос воспитания ребенка дело не только семьи и даже не столько семьи, сколько общества. «Чем скорее от матери будет отобран ребенок и сдан в общественное воспитание, тем больше гарантий, что ребенок будет здоров. Ты родил ребенка, но он не твоя собственность, он родился, как член общества и все общество заинтересовано в том, чтобы он рос здоровым, нормальным ребенком, чтобы он меньше всего унаследовал мещанские качества, социальные болезни. Поэтому не ты, а общество воспитывает его, этого будущего строителя будущего общества»[16, с. 313-314].
От коммуниста требовалось проведение активной политической линии в семье. Считались недопустимыми случаи, когда жена мешает мужу в общественной работе, а у него не хватает смелости с ней порвать. «Мы имеем право требовать от членов партии, чтобы духовное верховенство в семье принадлежало коммунистам. Коммунист, который перед своей буржуазной женой чувствует себя дачным мужем на побегушках, мужем, который не может домашнюю жизнь повернуть по своему, внести в семью свое коммунистическое руководящее начало, такой коммунист очень мало стоит»[16, с. 366-367]. Поэтому браки с « чуждым элементом» не поощрялись. «Сближение с членом враждебного нам лагеря, когда мы являемся господствующим классом, - это должно встречать такое общественное осуждение, что человек должен много раз подумать, прежде чем принять такое решение»[14, с. 287]. Подобный примитивно-прагматический взгляд на значение и место семьи в обществе, замена духовных ее основ идейно - политическими, естественным образом принижал роль, а порой и отрицал общечеловеческие ценности, заложенные изначально в основание семьи. Неприятие большевиками традиционного существования и шкалы ценностей семьи, свидетельствовало о непонимании большевиками глубинных процессов развития семейно-брачных отношений, морали, которые ими сводились к революционной целесообразности и к революционным стандартам и целям.
К середине 1920- х годов, в связи с изменением общего подхода к семейно-брачным отношениям, стала утверждаться более строгая модель поведения членов партии. Утверждалась мысль, что беспорядочные половые отношения вредно отражаются на организме, подрывают его силы, ослабевают человека как борца, как коммуниста. Если он много разнообразия ищет в половой области, то она, несомненно, отнимает слишком много сил и даст нам коммуниста с изъяном[15, с. 263]. Таким образом, партийная этика в таком деликатном вопросе, как половой, на первый план выдвигала политические, классовые задачи. В этом проявлялась политическая и идеологическая ограниченность большевиков.
Появление партийной этики в брачно-семейных отношениях имело принципиальное значение для всего общества в силу того, что нормы правящей партии постепенно становились нормами общества. Если следовать логике укрепления государства и здравому смыслу, то следует признать, что отказ к середине 1920- годов руководства страны от левацких идей в сфере брачно-семейных отношений сначала в правящей партии, а затем и в обществе был логичным завершением социального эксперимента в сфере брачно-семейных отношений.
В ноябре 1926 года принимается Кодекс законов о браке, семье и опеке РСФСР (КЗоБСО). Целью принятия кодекса объявлялось необходимость урегулирования правовых отношений, вытекающих из брака, семьи и опеки на основе нового революционного быта для обеспечения интересов матери и особенно детей и уравнивания супругов в имущественном отношении и в отношении воспитания детей. Кодекс состоял из 4 разделов, в которых содержались регулятивные нормы брачно-семейных отношений: брак, взаимоотношения детей и родителей и других лиц, состоящих в родстве», усыновление; опека и попечительство»[3, 1926, № 82, ст. 612].
Новый Кодекс внес заметные изменения в прежнее законодательство. Самое очевидное изменение состояло в признании фактических браков и распространении на них права и обязанности супругов, состоящих в зарегистрированном браке. Фактический брак можно было в любое время оформить в ЗАГСе с указанием его начального срока. Для его признания требовалось совместное проживание мужчины и женщины, ведение общего хозяйства, совместное воспитание детей, либо выявление супружеских отношений перед третьими лицами каким либо достоверным способом. Дети от фактического брака пользовались теми же правами, что и родившиеся от родителей, состоящих в зарегистрированном браке.
Кодекс сохранил право супругов на расторжение брака, как по обоюдному согласию, так и по одностороннему желанию одного из супругов. В отличие от кодекса 1918г. новый кодекс разрешал регистрировать факт расторжения брака в органах ЗАГСа без судебного решения.
Важной гарантией равноправия мужчины и женщины в семейных отношениях стала норма, согласно которой имущество, нажитое супругами в течение брака, считается их общим имуществом и при расторжении брака размер принадлежащей каждому супругу доли в случае спора определяется судом [3, 1926, № 82, ст. 10]. Таким образом, устанавливался принцип общности имущества супругов. Кодекс возлагал на родителей обязанность «заботиться о несовершеннолетних детях, их воспитании и подготовке их к общественно полезной деятельности». В случае ненадлежащего выполнения родителями своих обязанностей или неправомерного осуществления ими своих прав по отношению к детям, а также в случае жестокого обращения с детьми, суд мог принять решение об изъятии у родителей детей и передаче их органам опеки и попечительства. Подобное решение суда не освобождало родителей от обязанности по содержанию детей [3, 1926, № 82, с. 51]. Возможность изъятия детей у родителей не означала полного лишения их родительских прав. Родители сохраняли за собой право видеться с детьми, а также могли наследовать имущество детей и получать материальную помощь в старости и в случаях острой нуждаемости.
Кодекс устанавливал возможность усыновления несовершеннолетних, исключительно в их интересах. Усыновление производилось органами опеки и попечительства и подлежало регистрации в ЗАГСе. При этом требовалось соблюдение определенных условий: согласие на усыновление родителей ребенка, не лишенных родительских прав; обоюдное согласие супругов; согласие на усыновление ребенка, достигшего десятилетнего возраста. При усыновлении ребенку разрешалось присваивать фамилию и отчество усыновителя. Усыновленные и усыновители в личных и имущественных правах и обязанностях приравнивались к родственникам по происхождению.
И все же, несмотря на более жестко - рациональный подход к брачно-семейным отношениям, в кодексе еще сильны были проявления либерально-революционного отношения к браку, характерное для первых послереволюционных лет. Наиболее отчетливо это видно в уравнении по юридическим последствиям незарегистрированных браков и зарегистрированных браков, что означало необязательность регистрации браков и легализацию фактических браков. Второй аспект проявления левизны видится в том, что задача формирования новой модели брачно-семейных отношениях тесно увязывалась с решением идеологической задачи - формирование через семью социально обусловленного и необходимого для нового общества человека.