На основе проявленных отрицательных чувств можно, по методу «от противного», судить о том, что участницы диалога являются носителями традиционных ценностных ориентиров в семейной сфере: мужчина должен заботиться о семье, обеспечивать жену и детей, быть им поддержкой и опорой. В то же время отрицается архаическая для современной семьи русская константа женского терпения, смирения с мужской агрессией, в том числе унижениями и побоями. Валентина, о которой идет речь, утверждает свою самостоятельность: я знаю / что одна … зарабатываю.
Тема взаимоотношений в семье решается на основе общей аксиологической установки участниц диалога с ценностными константами «семья», «благополучие близких людей», «совесть» (все эти концепты входят в число наиболее значимых в русской системе ценностей).
ЦтФ-3. МаМа и кошки
С умилением рассказывая о том, как ее мать кормит кошек, собеседница О. утверждает позитивность милосердного отношения к животным. Ценностная установка О. получает репрезентацию в дополнительных номинациях с уменьшительно-ласкательными суффиксами (кошечек, кошечку), в эмоционально-оценочной характеристике (свою любимицу). Вербализуются ценностные константы русской духовной культуры «добро» и «милосердие».
ЦтФ-4. УбоРка каРтошки
Собеседницы А. и О. обсуждают предстоящую уборку картофеля. Это тяжелая сезонная работа (в прошлый год копали вместе с Юрой на мотоцикле возили / так и то сколько понадобилось), поэтому О. высказывает беспокойство о том, что в этом году ее семье будет труднее (теперь мотоцикл продали / да еще и меня не будет). В ее репликах проявляется забота о близких людях. А. успокаивает ее: Ну теперь у Витальки мотоцикл есть / возить будет. В этом мнении проявляется безусловная для обеих женщин ценностная установка: люди (а близкие люди особенно) должны помогать друг другу.
Труд, коллективизм и взаимопомощь выступают как национальные культурные конвенции и ценностные ориентации как патриархального, так и современного российского провинциального уклада жизни. В конечном итоге они тоже связаны с ценностью «благополучие близких людей».
ЦтФ-5: Я колЯскУ забРала
Содержательное единство фрагмента обеспечивается темой коляски. А. подробно рассказывает о том, как она искала принадлежащую ее семье коляску от мотоцикла в доме родственников. Не надеясь, что ее вернут, А. решает забрать коляску самостоятельно. Ее фраза я посидела / подумала свидетельствует о нерешительности (неудобно искать что-либо в чужом дворе), но уже следующее высказывание (ну думаю пойду сама) вербализует аксиологическую установку на помощь близким (коляска нужна теперь в собственной семье).
Ценностные установки А. не формулируются прямо, но могут быть реконструированы. По факту, А. зашла во двор родственников, когда там никого не было, и отыскала свою коляску в предельно запущенном состоянии. Возмущенная этим, она забирает коляску, не сказав об этом никому. хотя коляска принадлежит ее семье и никто не осуждает совершённый поступок, А. осознает, что ее поведение не соответствует социальной норме, поэтому начинает оправдываться. Во-первых, она подробно рассказывает о том, как выглядела коляска в чужих руках: брошена во дворе как ненужная вещь. Во-вторых, говорящая подчеркивает, что на обратном пути сделала всё как было / всё закрыла. В-третьих, она испытывает неловкость перед соседями, которые могли видеть, как она заходила в чужой двор и что-то взяла там: эти немки-то сидят / да там ещё немец-то вышел / ну я как шла. Наконец, Ф. подробно рассказывает, как мыла коляску (налила ведро воды тут / порошка насыпала / помыла-помыла её / потом это по-моему дождик пошёл / я её вынесла в огород / ... / я в огород на траву поставила и оставила её там), чтобы в результате она стала чистенькая хорошая машинка.
Позиция А. соответствует русскому национальному кодексу нравственности, для нее значимы ценности «справедливость» и «совесть», важные для русской духовной культуры в целом. Кроме того, в ее поведении проявляется бережливость, стремление к порядку, чистоплотность.
Таким образом, бытовая тематика разговоров не препятствует проявлению ценностных позиций коммуникантов. Экстраполяция их речевых поступков в область ценностных предпочтений вполне возможна, а с опорой на эталоны национального общения данная аксиологическая реальность приобретает качественную определенность.
План общения
Все взрослые участники разговора взаимно доброжелательны и не используют средств и приемов, ведущих к психологическому напряжению: не делают друг другу замечаний, не высказывают отрицательных оценок о собеседнике, не дают непрошеных советов. В то же время они не прибегают и к открытым позитивным оценкам, что характерно для русского внутрисемейного общения. Употребление личных имен с суффиксом -к- (Виталька, Ленка, Арёнка, Анютка) распространено во многих семьях как непринужденно-разговорное, без сниженного оттенка, а только как показатель близкой дистанции общения.
Взаимное расположение проявляется в плотном смысловом участии в разработке обсуждаемых тем. Молодые собеседницы предупредительны по отношению к пожилой родственнице. Ее речевое лидирование сопровождается репликами поддерживания (см. ЦКФ-1, 5, 6). Так они ведут себя и по отношению к другим участникам полилога. Наиболее распространенным способом речевой поддержки является вопрос, способствующий развитию темы собеседника. Особенно хорошо владеет этим способом О., гостья семьи (см. ЦКФ-6, ср. также общение с ребенком: С. А у меня есть поле / -- О. Да / что на поле растет?).
Отдельного внимания заслуживает речевое поведение взрослых по отношению к ребенку (ЦКФ-2, 3). Четырехлетнему мальчику хочется играть, а не слушать разговоры взрослых, и он требует своего криком. Реакции старших родственников сходятся в том, что ребенок должен считаться с интересами взрослых. Об этом говорится открыто: Он слова никому не дает сказать. Строгость проявляет и прабабушка (Саша / тише; Да тихо ты), и мать (Тогда не пойдешь сёдня никуда / всё будешь дома сидеть), и отец (Саша / ну-ка / всё не буду тебя сегодня на мотоцикле катать). Тем не менее по отношению к ребенку применяются не только речевые тактики окрика и угрозы. Ему разъясняют необходимость тишины (Н. Саша / мы / разговариваем), пытаются перенаправить внимание (А. Иди к отцу / там покричи с папой / иди), отвлекают (Н. Сейчас папа пойдет на мотоцикле кататься; О. Штанишки подтяни / чтоб красивый мальчик был), а в конце концов идут на уступки (Н. Сейчас пойдём уже / всё / Саша / мы пошли).
В данном полилоге наблюдается типичная для русского семейного общения невыверенность позиций, однако каждый из взрослых по-своему доносит до ребенка мысль о том, что ему следует изменить свое поведение. Ребенка не унижают, действуют разными способами, но однонаправленно. В результате Саша меняет свое поведение и решает попросить прощения, причем у Оли, самой лояльной по отношению к нему взрослой. В итоге напряженная ситуация разрешается позитивно, что подтверждается выводом О.: С ним просто поговорить нужно (концовка ЦКФ-3).
Взрослые родственники единодушно реагируют и на невольно комичное искажение ребенком имени героини прочитанной сказки: Дерьмовочка вместо Дюймовочка. Мальчик не понимает причин общего смеха, но и взрослые не акцентируют на этом внимания и быстро переводят тему (см. ЦКФ-4: С. Дерьмовочка // -- О. Да-да / хорошая девочка / Ой / хоть бы погода наладилась / ну что это такое).
В целом полилог представляет собой образец «согласного разговора», по Ломоносову. Общение по разным поводам коммуникативно ориентировано на ценности взаимного уважения, семейного единения, добра (все приоритетны для русской духовной культуры). Налицо речевая стратегия гармонизации, общая для взрослых участников разговора. Речевой быт данной семьи не предполагает особых сантиментов, но характеризуется достаточной общей слаженностью, взаимной расположенностью, готовностью к корректировке личного поведения.
Разумеется, далеко не всегда аксиологическая реальность (ценностная картина мира, отражаемая в конкретных актах коммуникации) так близка идеальному национально-ценностному конструкту, как в рассмотренном полилоге. Речевой быт русской семьи бывает и весьма грубоват, и откровенно груб. Вот, например, в другой ситуации, эпизод общения жены и мужа в её пересказе: Он говорит: «Чё есть поесть?» Я говорю: «Уха» / Он: «Ты же знаешь / что я уху не ем» / Ага, сейчас я буду я под тебя подстраиваться / чё ты ешь и чё не ешь / Главное, сварено / Твое дело, будешь есть или нет //; Если не нравится говорю, вари сам [АГГ]. Так молодая женщина грубо и ворчливо настаивает на своем главенстве в семье. О закономерностях неформального русского семейного общения можно будет судить только на основании анализа множества разговорных текстов, и заранее ясно, что в ценностном отношении эти закономерности будут растяжимы и противоречивы.
Выводы
Бытовая проблематика повседневных разговоров нимало не мешает их аксиологической наполненности. Опыт анализа разговорных диалогов и полилогов показывает, что «регистративные» информационные фрагменты составляют меньшую их часть. Высказываясь на самые разные актуальные для них темы, люди проявляют свое отношение и к обсуждаемой реальности, и к своим собеседникам, переводя таким образом бытовое содержание жизни в духовную область.
Описание ценностных предпочтений коммуникантов на основании анализа их непринужденного речевого общения не может быть формульным или списочным в силу многофакторности самого объекта внимания, а также общей лингвокультурологической неразработанности данного аспекта коллоквиалистики. Объективность текстового описания и квалификация актуализированных культурных концептов требует речевого подтверждения любого выдвигаемого тезиса.
Общее деление ценностного содержания по направленности оценок позволяет разграничить ценностную позицию коммуникантов по отношению к затекстовой реальности и к своим собеседникам. В области общения возможно приведение анализа к стратегиям гармонизации и дисгармонизации. На этой основе может осуществляться выявление типовых конфигураций речевого взаимодействия.
Источники и принятые сокращения
АГГ -- Архив грантовой группы.
Литература
1. Борисова И. Н. Русский разговорный диалог : структура и динамика / И. Н. Борисова. -- Екатеринбург : Изд-во Уральского ун-та, 2001. -- 408 с.
2. Вепрева И. Т. Ценностные предпочтения современной студенческой молодежи в лингвокогнитивном и социопсихологическом освещении / И. Т. Вепрева, М. М. Ицкович, Н. А. Купина, И. В. Шалина // Вопросы когнитивной лингвистики. -- 2016. -- № 2. -- С. 62.--73.
3. Верещагин Е. М. Язык и культура. Три лингвострановедческие концепции :
4. лексического фона, рече-поведенческих тактик и сапиентемы / Е. М. Верещагин, В. Г. Костомаров. -- Москва : ИНДРИК, 2005. -- 1040 с.
5. Иссерс О. С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи / О. С. Иссерс. -- Москва : Изд-во ЛКИ, 2008. -- 288 с.
6. Мамардашвили М. Обязательность формы / М. Мамардашвили // Как я понимаю философию. -- Москва : Прогресс, 1990. -- С. 86--90.
7. Матвеева Т. В. О методе выявления ценностной информации разговорного диалога / Т. В. Матвеева // Научный диалог. -- 2018. -- № 3. -- С. 89--101.
8. Матвеева Т. В. Функциональные стили в аспекте текстовых категорий / Т. В. Матвеева. -- Свердловск : Изд-во Уральского университета, 1990. -- 169 с.
9. Михальская А. К. Русский Сократ : Лекции по сравнительно-исторической риторике. -- Москва : Изд. центр «Academia», 1996. -- 192 с.
10. Прохоров Ю. Е. Русское коммуникативное поведение / Ю. Е. Прохоров, И. А. Стернин. -- Москва : Гос. ин-т рус. яз. им. А.С. Пушкина, 2002. -- 277 с.
11. Сибирякова И. Г. Стандарты тематического развертывания в разговорном диалоге / И. Г. Сибирякова // Русская разговорная речь как явление городской культуры. -- Екатеринбург : АРГО, 1996. -- С. 115--135.
12. Стернин И. А. Модели описания коммуникативного поведения / И. А. Стернин. -- Воронеж : Гарант, 2015. -- 52 с.
13. Стернин И. А. Русский коммуникативный идеал (экспериментальное исследование) / И. А. Стернин // Русское и финское коммуникативное поведение. Выпуск 2. -- Санкт-Петербург : Изд-во РГПУ, 2001. -- С. 9--13.
14. Шалина И. В. Культурные истоки русского общения : речевой идеал / И. В. Шалина // Русское повседневное общение : прагматика, культурология : монография / И. Н. Борисова, С. Ю. Данилов, Т. В. Матвеева, Н. Н. Розанова, И. В. Шалина. -- Екатеринбург : Гуманитарный ун-т, 2018. -- С. 119--168.
Material resources
AA -- Arkhiv grantovoy gruppy.
References
1. Borisova, I. N. (2001). Russkiy razgovornyy dialog: struktura i dinamika. Ekaterinburg: Izd-vo Uralskogo un-ta. (In Russ.).
2. Borisova, I. N., Danilov, S. Yu., Matveyeva, T. V., Rozanova, N. N., Shalina, I. V. (2018). Kulturnyye istoki russkogo obshcheniya: rechevoy ideal. In: Russkoye povsednevnoye obshcheniye: pragmatika, kulturologiya: monografiya. Ekaterinburg: Gumanitarnyy un-t. 119--168. (In Russ.).
3. Issers, O. S. (2008). Kommunikativnyye strategii i taktiki russkoy rechi. Moskva: Izd-vo LKI. (In Russ.).
4. Mamardashvili, M. (1990). Obyazatelnost' formy. In: Kak ya ponimayu filosofiyu. Moskva: Progress. 86--90. (In Russ.).
5. Matveyeva, T. V. (1990). Funktsionalnyye stili v aspekte tekstovykh kategoriy. Sverdlovsk: Izd-vo Uralskogo universiteta. (In Russ.).
6. Matveyeva, T. V. (2018). O metode vyyavleniya tsennostnoy informatsii razgovornogo dialoga. Nauchnyy dialog, 3: 89--101. (In Russ.).
7. Mikhalskaya, A. K. (1996). Russkiy Sokrat: Lektsii po sravnitelno-istoricheskoy ritorike.
8. Moskva: Izd. tsentr «Academiya». (In Russ.).
9. Prokhorov, Yu. E., Sternin, I. A. (2002). Russkoye kommunikativnoye povedeniye. Moskva: Gos. in-t rus. yaz. im. A. S. Pushkina. (In Russ.).
10. Sibiryakova, I. G. (1996). Standarty tematicheskogo razvertyvaniya v razgovornom dialoge. In: Russkaya razgovornaya rech' kak yavleniye gorodskoy kultury.
11. Ekaterinburg: ARGO. 115--135. (In Russ.).
12. Sternin, I. A. (2001). Russkiy kommunikativnyy ideal (eksperimentalnoye issledovaniye). In: Russkoye i finskoye kommunikativnoye povedeniye, 2. Sankt-Peterburg: Izd-vo RGPU. 9--13. (In Russ.).
13. Sternin, I. A. (2015). Modeli opisaniya kommunikativnogo povedeniya. Voronezh: Garant. (In Russ.).
14. Vepreva, I. T., Itskovich, M. M., Kupina, N. A., Shalina, I. V. (2016). Tsennostnyye predpochteniya sovremennoy studencheskoy molodezhi v lingvokognitivnom i sotsiopsikhologicheskom osveshchenii. Voprosy kognitivnoy lingvistiki, 2: 62--73. (In Russ.).
15. Vereshchagin, E. M., Kostomarov, V. G. (2005). Yazyk i kultura. Tri lingvostranovedcheskiye kontseptsii: leksicheskogo fona, reche-povedencheskikh taktik i sapiyentemy. Moskva: INDRIK. (In Russ.).