Обращает на себя внимание небольшой набросок, хранящийся в папке № 18. Текст наброска представляет собой письмо редактору, в котором некий Лука Игнатьевич Скороходов, служащий официантом в ресторане третьего разряда, просит ознакомиться с его собственным сочинением про свою жизнь, «потому что нужно, чтобы знали всы суть жизни такой печальной и даже страшной» (ед. хр. 18, л. 1). К писательству Лука Игнатьевич обратился по совету своего знакомого, Василия Васильевича, который, проникнувшись судьбой старого официанта, как-то сказал: «Вотъ что Лукавый! Въ твоей жизни много ма- терьялу1, ты такъ это не оставляй на произволъ судьбыДалее было: нужнаго. Далее было: Ты пострадалъ, заставь пострадать и другихъ и тогда легче будетъ.. Всю свою жизнь опиши и я тебт помогу!» (ед. хр. 18, л. 1).
Кардинальное отличие наброска от всех остальных вариантов повести позволило М. Дунаеву утверждать, что он относится к самой ранней стадии работы над произведением [Дунаев 1978: 61]. Для подобного утверждения есть определенные основания: герой, от лица которого написано письмо, находится на самом дне социальной жизни, страдает алкоголизмом. Постоянно упоминая о несчастьях и мытарствах, выпавших на его долю, автор письма их не конкретизирует. Но очевидно, что одно из несчастий связано с его дочерью: «И дочь моя училась въ гимназии. Но какъ вы можетъ слышали про Наталью Скороходову, про ея дтло... Это вп>дь она и есть... Значитъ вы все знаете...» (ед. хр. 18, л. 2). В наброске нет никаких упоминаний о сыне, образ которого получил глубокое идейное наполнение во всех других редакциях. Зато герой говорит о своем разорении («Весь впкъ въ трудт былъ... думалъ до напослтдокъ какъ-нибудь отдохнуть... И мои деньги погибли, и нштъу меня никого...» (ед. хр. 18, л. 1. об.)), и этот биографический эпизод сохранится, как весомый факт «социального зла на жизненном пути героя» [Полонский 2007: 53]. Бедность и социальная безысходность подталкивают Скороходова к горестному выводу: «Теперь я даже и не человткъ...» (ед. хр. 18, л. 1. об.).
В наброске прослеживается влияние творчества М. Горького, по напутствию которогоИз письма М. Горького Шмелеву «Желаю Вам написать летом простую, бодрую, задушевную повесть» (Горький М. Полное собрание сочинений. Письма в 24 т. М.: ИМЛИ РАН, 2001. Т. 8. С. 83). Шмелев начал работу над повестью и под протекцией которого повесть была опубликована в издательстве «Знание». Так, маргинальный образ жизни героя, каламбурное обыгрывание его имени (Лука-Лукавый) явно перекликаются с пьесой «На дне». Заостренная социальная проблематика, внимание к вызреванию Человека в человеке [Богданова 2018: 304], запечатленное в раннем горьковском творчествеСр., например, пассаж из поэмы «Человек»: «Бессмысленна, постыдна и противна вся эта жизнь, в которой непосильный и рабский труд одних бесследно, весь уходит на то, чтобы другие пресыщались и хлебом и дарами духа!» (Горький М. Человек // Полное собрание сочинений. Художественные произведения. М.: Наука, 1970. С. 41)., были близки вступившему на писательское поприще Шмелеву. Вполне возможно, что революционная тематика «Человека из ресторана» стала своеобразным откликом на опубликованную четырьмя годами ранее повесть Горького «Мать» (см.: [Дзыга 2013: 289-298]).
Объединяет ранние варианты повести то, что герой прямо указывает на свое непосредственное участие в создании текста, находящегося перед читателем. Набросок из папки № 18, как уже упоминалось выше, является письмом редактору, сопровождающим присланную для ознакомления рукопись. «Записки ресторанного лакея» уже своим названием определяют автобиографический характер текста. В обоих случаях герои описывает свою жизнь по совету авторитетного для них человека: для Луки Скороходова - это Василь Василич Комаров, видимо, бывший журналист («писалъ въ газетахъ про все»); автора «Записок...» подтолкнул к писательству парикмахер Алексей Трофимович: «Очень начитанный человткъ, пишетъ даже о жизни въ толстую тетрадь и когда читаетъ, такъ все у него складно и втрно, что прямо всп> проникаютъДалее было начато: и по.. Если бы могли прочитать которые законы даютъ, такъ многое бы лучше было на всей землт. Съ него и я, - и это я долженъ объяснитьДалее было начато: во. по душт, примтръ взялъ и сталъ все описывать» (ед. хр. 15, л. 2). Письменный рассказ о своей жизни трактуется как назидание, «что не такъ надо жить, не такъ» (ед. хр. 18, л. 2) и как «собственное проникновение» - «страдаешь и познаешь себя» (ед. хр. 15, л. 2 об.). Но в последующих редакциях Шмелев устраняет любые упоминания о причастности героя к созданию текста: сосредоточиваясь на сказовой манере, он будто воспроизводит устный монолог, делая из читателя слушателя, таким образом сокращая условную дистанцию между ним и героем-рассказчи- ком. Сошлемся на Л. Спиридонову, именно в «Человеке из ресторана» усматривающую психологически насыщенный сказ: «Вживание и даже „вчувствование“ во внутренний мир героя позволяет ему (Шмелеву - А. С.) создать его правдивый образ с помощью монолога. Он использует сказ как основную форму раскрытия мыслей и чувств героя, индивидуальных особенностей личности» [Спиридонова 2014: 28].
Многочисленные авторские правки и проработка одних и тех же сцен помогают определить, как создавался речевой портрет героя. Показательно, например, сравнение рассуждений героя о своей внешности, имеющееся во всех ранних редакциях и вошедшее в окончательный вариант повести1 (см. таблицу).
Сопоставление отрывков позволяет восстановить процесс поиска Шмелевым инструментов создания образа героя, от лица которого ведется повествование. Самый ранний из сопоставляемых отрывков показывает, что идея сравнения героя-лакея и его знатного клиента была у писателя изначально: именно с этого сравнения он начинает повесть, подыскивая опорные точки в сравнении (фрак, фигура, цепь, бумажник); при этом рассуждения героя стилистически маркированы слабо и более соответствуют книжной речи (полные предложения, развернутые сложносочиненные конструкции, деепричастные обороты). На следующем этапе работы Шмелев переносит сравнение официанта и адвоката чуть дальше по тексту, введя в начало рассуждения героя о специфике его профессии («Ну лакей, вп>рно... Чтожъ изъ того, что по предназначениюВ рабочих материалах к повести сохранилось 4 варианта анализируемого автографа. Вместо: предназначенію - было: назначенію. Сошлемся на В. В. Виноградова: «В разговорной речи обстановка и синтаксико-фразеологические связи, в книжной речи контекст определяют смысл местоименных слов, их отношение к конкретным предметам и явлениям. В употреблении их наиболее ярко проявляется основная сущность языка - его социальная обусловленность» [Виноградов 2001: 269]. судьбы я лакей!»); сравнение же обрастает новыми деталями (лоб, нос, прическа, бакенбарды, номер). При этом речь героя уже лишена налета книжности: появляются слова субъективной модальности (толщенная, лысинка), просторечия (заместо), стяженное отчество (Сергеич), эллиптические конструкции. В позднем варианте Шмелев сокращает количество деталей, сохраняет стилистическую стратегию с установкой на разговорный стиль, добавляя к уже имеющимся разговорным конструктам местоименную транспозицию (них/их вместо него/его), которая, с одной стороны, подчеркивает ту уважительность, с которой герой говорит о Глотанове, а с другой - свидетельствует о социальном статусе Скороходова3.
Вырабатывая стратегию характерного, социального сказаО типах сказа, развивающихся в литературе 1910-1920 гг. и теоретически осмысливаемых в науке, см.: [Хатямова 2017: 84-85]. Далее было: а. и про то, какъ лю б. <нал. 1 об.> то, какъ влюбляются или про то, какъ в. . <нал. 1 об.> Про люб., Шмелев стремится создать речевой портрет массового человека со свойственной сказовому повествованию ориентацией на устность, спонтанность и малограмотность нарратора, обусловленную его социальным статусом.
Тема образования, науки получает в повести разноаспектное освещение. С одной стороны, признавая свою необразованность и малограмотность, главный герой ищет объяснения несправедливости жизни у авторитетных для него людей, авторитет которых основывается на их образованности / учености. С другой стороны, уже в ранних вариантах присутствует мотив недоверия к книге. Недоверие это связано с оторванностью ученых от действительной жизни. В наброске из папки № 18 этот мотив недоверия только намечается: «Пишутъ разныя книги про пріятное и про любовь5 чего и на землп нптъДалее было: и не бываетъ. Далее было вписано: и про подлецовъ. Жиз., а не пишутъ про жизнь и про страданія на землпУМежду строк вписан вариант: Хорошо, кто обезпеченъ в жизни и ему /еще/ мало про любовь читать. которыя ис- пытываютъ такіе какъ ты и яи я, вписано., и другіе люди, пре- бьшающіе въВместо: въ - было: во. Далее было: тьмі и вх услугахъ и въ. по виду вписано. того же вписано. пока вписано. во фракі вписано. скорій вписано.
Вместо: взять самого - было: наприм'Ьръ того самаго.
Вместо: Андр. Серг. Глот. - было: Глотанова.
Далее было: есть.
, конечно, вписано.
, конечно, вписано.
Вместо: и грудь такая же - было: но широкая Вместо: и также - было: грудь также.
Вместо: выставл. - было: выступаетъ.
Далее было: выдается.
Вместо: пущена - было: на немъ. Далее вписан вариант: виснетъ.
Вместо: толщенная - было: тяжелая.
Вместо: которой - было: чего. даже вписано.
Вместо: округлый - было: выпуклый.
Далее было: и носъ.
Далее было: проступаетъ.
Вместо: и даже по самому ему - было: и носъ чуть приплюснутъ на кончикі. Вместо: въ масть - было: а. и цв'Ьтъ волоса похожъ б. даже <нрзб.>
Вместо: Только вотъ - было: Вотъ только.
Далее было: борода.
Далее было: по середкі. и вписано.
Вместо: № 87 на бортикъ - было: на бортикъ № 87.
Вместо: бы прекрасно - было: хорошо бы.
Далее было: А все почему?.. Капиталы!
Далее было вписано: И.
Далее было: какъ и у Андрей Сергіича въ правомъ.
Вместо: бумажникъ - было: бумажники.
Вместо: да только - было: но.
Далее было: своимъ. прямо вписано.
Далее было: а. И это вірно. б. И.
Далее было: И лобъ такой же округлый. киптніи11» (ед. хр. 18, л. 1-л. 1. об.).
|
Черновой автограф 1910 авг. 2 |
Машинопись с авторской правкой чернилами и карандашом, 1910 |
МАшинопись с Авторской ПРАВКОЙ, 1910 |
|
|
Чемъ же я по виду1 хуже дру- гихъ, хотя бы напримеръ, того же2 адвоката Глотанова <...> Действительно, сходство есть, да пожалуй и не маленькое. Оба мы во фракахъ, только у Андрей Сергеевича фракъ несколько подлинней и сшитъ поровней и матеріа- лецъ получше, но широкая грудь также выделяется изъ- за бортовъ и пожалуй животъ у него выдается несколько больше, показывая массивную цепь, которой у меня пока3 нетъ. Какъ иу меня,уАндрея Серг. имеется во фраке4 бумажникъ<,> но разница не внешняя, а скорей5 внутренняя (ед. хр. 15, л. 1) |
И обличіемь своимъ я не хуже другихъ. Хоть бы взять самого6 присяжнаго повереннаго и адвоката Андр<ея> Серг<еевича> Глот<ано- ва>7, съ которымъу меня даже8 сходство <...> Оба мы во фракахъ, только у Андрей Сергеи- ча фракъ, конечно9, несколько подлинней и сшитъ, конечно10, поровней, и матерьялецъ лучше, и грудь такая же11 крахмальная и также12 выставл<яется>'3 изъ-за бортовъ. Пожалуй, только животъ у него14 значительнее, и пущена15 толщенная16 золотая цепь, которой17 у меня нетъ. И лобъ даже18у меня такой же округлый19,20 и чуть лысинка21, и даже по самому ему22 въ масть23. Только вотъ24 бакенбарды у меня, а у него25 безъ пробритія26. А если и27 его пробрить да нацепить № 87 на бортикъ28, очень бы прекрасно29 сошли заме- сто меня30. И у31 меня32 за правымъ бортомъ бумажникъ33, да только34 разница больше внутренняя (ед. хр. 15, л. 18 об.) |
И обличьемъ35 я не хуже другихъ. Даже у меня прямо36 сходство съ адвокатомъ Глотановымъ, Ан- тонъ Степанычемъ, - наши все смеялись37. Оба мы во фракахъ. только, конечно, у нихъ фракъ сшитъ поровней и матерьялецъ получше. Ну, животъ у нихъ, правда, значителней, и пущена толщенная золотая цепь, которой у меня нетъ38. И лысинка и, вообще, въ масть. Только вотъ бакенбарды у меня, а у нихъ безъ пробритш. А если ихъ пробрить да нацепить на бортикъ номеръ, очень бы хорошо сошли бы заместо меня. И у меня за левымъ бортомъ бу- мажникъ, но только разница больше внутренняя (ед. хр. 17, л. 3) |
В «Записках лакея» скепсис героя-нарратора конкретизируется: «Обещалъ даже принести книги где одинъучоный говоритъ, что всякій1 трудъ благороденъ и даже нашъ трудъуслужающа- го, только2 что то такое надо сделать. Но я такъ думаю, что если бы этотъучоный побылъ въ нашей шкуре, когда3 всякій за свой, а то и чужой целковый, барина надъ тобой корчитъ, такъ иное бы заговорилъ. Знаю я этихъ учоныхъ! По книгамъ то у нихъ все гладко» (ед. хр. 15, л. 2 об.). Теоретические размышления ученого, изложенные в книге, Скороходов противопоставляет собственному жизненному опыту, приобретенному за почти три десятка лет служения в ресторане. Этот опыт «услужающего труда» насыщен унижениями и оскорблениями со стороны посетителей ресторана. Шмелев подбирает емкие формулировки, чтобы продемонстрировать осознание героем своего униженного положения: «...всякій трудъ благороденъ4 <,> и словами унизить челов.5 нельзя.6 Все это такъ7, но не испытано на соб.8 персоне...9 А учоный можетъ все писать въ своей книге, ему это вполне возможно10, потому что11 его никто болваномъ не обзоветъ. Я такъ думаю, что если бы этотъ учоный побывалъ въ нашей шкуре, когда всякій за свой, а то и за чужой целковый барина надъ тобой корчитъ, такъ другое12 бы сказалъ131 По книгамъ-то все гладко14» (ед. хр. 15, л. 20 об.); «...всякій трудъ честенъ и15 благороденъ, и словами человека замарать16 нельзя, но я-то это и безъ книги понимаю, и17 все-таки это нехорошо1*. Хорошо говорить, какъ19 не испытано на собственной персоне. А учоный можетъ все писать въ своей книге, потому его никто болваномъ не обзоветъ. Побывалъ бы этотъ учоный въ нашей шкуре, когда всякій за свой, а то и за чужой целковый барина надъ тобой корчитъ, такъ другое бы сказалъ. По книгамъ-то все гладко» (ед. хр. 17, л. 5-6).
Вставляя в рассуждения героя утвердительные конструкции (все это так, понимаю, знаю) автор не просто акцентирует самореф- лексию героя, но и закладывает основы сюжетно-образного противопоставления «высокой и тонкой» публики, знающей из книг о «благородстве» труда, и обслуживающего эту публику малообразованного лакея, услужающий труд которого абсолютно этой публикой не ценится. Для усиления контраста Шмелев дополняет рассуждения героя примерами из его ресторанной жизни: «Ужинали у насъ недавно учоные-то эти. Одного лысенькаго поздравляли за книгу, а посуды наколотили на десять целковыхъ. А не понимаютъ того, съ кого за стекло вычитаетъ метрдотель по распоря- женію администрации <...> Это ни20 подъ какую науку не21 подведешь22» (ед. хр. 17, л. 6). Среди рабочих материалов повести сохранился черновой набросок письма Горькому, в котором Шмелев так охарактеризовал Скороходо- ва: «не слова нужны этому практику, а дела» (ед. хр. 16, л. 28 об.). «Учоные», образованные посетители ресторана, красиво рассуждая о справедливости и равенстве, на деле не воспринимают прислуживающего им официанта как человека. Или вовсе его не замечают.