Постполитические штудии и феномен информационной избыточности
Олег Александрович Верещагин 1,
Наталья Евгеньевна Белова 2,
Вера Анатольевна Колосова 3
1 2 3 Арзамасский филиал Нижегородского государственного университета имени Н.И. Лобачевского, Арзамас, Россия
Аннотация
Представлена критическая аналитика современной политической онтологии, гносеологии и аксиологии в контексте формирующихся мировоззренческих и ментальных вызовов информационной эпохи. Феномен информационной избыточности оказывается релевантной и комплементарной характеристикой в тех интеллектуальных практиках, которые пытаются дать теоретическое обоснование нынешних тенденций деонтологизации и десакрализации политики.
Ключевые слова: виртуализация, десакрализация, информатизация, медиатизация, политическая онтология, постполитика
POST-POLITICAL STUDIES AND THE PHENOMENON OF INFORMATION REDUNDANCY
Oleg A. Vereshchagin1, Natalya E. Belova2, Vera A. Kolosova3
1 2' 3 Lobachevsky State University of Nizhny Novgorod, Arzamas branch, Arzamas, Russian Federation
Abstract
The paper combines several research logics and strategies. First of all, the thesis about forming the mental and ideological foundations of the information and communication paradigm in the modern public consciousness is justified. This research matrix has acquired an original ideological and epistemological status in the conceptual space of those social philosophic and sociological theories that contain the reflection of qualitative transformations in societal practices and structures of producing social knowledge under the conditions of informatization. According to the authors, the current "post-political agenda" (deon- tologization being desacralization and profanization of the political) is based on information failures and overloads in political communication systems. The de-hierarchical plural environment of Internet communications provokes the proliferation of information flows, generates quasi-events and toxic information flows, filling gaps in public relations morphology with political phantasms and simulacra. As the analysis shows, the exponential growth of information does not have a positive correlation among the acts of effective interpretation.
The amount of information, including social-and-political, is really becoming larger and larger while there are fewer ways and forms of its decryption. The long-term trend and a natural result of the mediatization and virtualization of public policy consists in its "simulacrization". The profile of "simulation representation" and the politician's authority and popularity level are mutually interfaced. The "virtual social capital", reified in the quantitative parameters of watchability, readability and recitation, becomes a universal measure and a criterion of the social significance of all active actors in political life. The general devaluation and profanization of the political axiosphere, its deliberate declarativeness and fundamental irrelevance to the current post-democratic trends in politics, economics and public life, as it seems, provoke and aggravate further fragmentation and disintegration in the systems of social interaction and communication. The author's position is revealed in a number of theoretical propositions regarding the impossibility of reducing any generally significant (universal) bases in the construction of authentic images of social reality in the information and communication paradigm.
Keywords: virtualization; desacralization; informatization; mediatization; political ontology; post-politics
Череда переворотов и трансформаций в гуманитарной культуре Запада (феноменологический, текстуалистский, лингвистический, семиотический и т.п.) продолжается, и указанный процесс, как нам представляется, достигает некоего предела в развитии и самораскрытии своих интеллектуальных интенций и творческих интуиций. Если принять максиму о перерастании лингвистической революции в революцию информационно-коммуникационную, лингвоцентризма [1] в информационизм [2] в роли идеологического обоснования новой социоментальной реальности, то это действительно предел, за которым контуры и очертания вменяемой ("воплощенной") социальной картины мира оказываются под вопросом. Информация, понимаемая как сведения о "лицах, предметах, фактах, событиях, явлениях и процессах независимо от формы их представления" [3], в ситуации нынешнего катастрофического и неконтролируемого разрастания ("триумф информации", "апогей информационной открытости") перестает отвечать такому непременному и обязательному условию, как возможность адекватной переработки и осмысления.
В указанной связи выскажем достаточно спорное предположение относительно невозможности в информационно-коммуникативной парадигме редукции сколько-нибудь общезначимых (универсальных) оснований в построении аутентичных образов социальной реальности.
Любая социальная практика конституируется и генерируется недостаточностью информации, "пробелами в осведомленности", а не переизбытком и заинформированностью, которые создают пелену и завесу "общих мест" и самоочевидностей в исследуемом предметном кластере. Парадоксально, но сегодняшним социальным мирам в большей степени угрожает не информационная недостаточность и закрытость, а информационная открытость и избыточность. Мы имеем дело с экспоненциальным ростом количества и объемов информации или с "энтропией информационного пространства" [4. С. 115]; ею, собственно говоря, и завершается "нарастание абстрактности духовного освоения человеком мира по линии восхождения от "поэмы к матеме": мифо- логия-онтология-гносеология-эпистемология-когнитология" [5. С. 25].
Обретение когнитологией статуса метанауки или метапарадигмы, в рамках которой остается лишь способность редуцированности мышления "как видоспецифичного, опосредованного культурой средства или инструмента информационного контроля" [6. С. 11], меняет статус-кво в системе наших общих представлений о соотношении знания и реальности, "слов и вещей", референта и репрезентации. Субстанцией мира теперь становится информация, как нечто более фундаментальное и первичное, поэтому не она "отражает и копирует мир, а мир является ее отражением и кодом" [5. С. 40].
Неконтролируемая экспансия информации приводит к информационным перегрузкам [7] на всех уровнях функционирования современной социальной системы, вплоть до содержательно-процессуальных характеристик акта элементарного социального взаимодействия. Предлагаемые сегодня масштабы и интенсивность коммуницирования провоцируют "хаос в индивидуальных картинах мира, распад знакомых образов и себя, и общества, и природной реальности" [7. С. 4]. Происходит своего рода "заражение" индивидуального от социального", в ситуации, когда само "социальное", не выдержав последствий информационного взрыва, стремительно фрагментируется, индивидуализируется и перевоссоздается вновь. Так называемое индивидуализированное общество [8] - это тип социальности, который характеризуется частичной или полной утратой человеком контроля над наиболее значимыми социальными процессами, высокой долей неопределенности и, как следствие, приходом новой "краткосрочной ментальности на смену долгосрочной" [8. С. 29].
Как нам представляется, господство краткосрочной ментальности есть результат того интеллектуального запаздывания и отставания за событиями, происходящими в истории человечества, которое ряд исследователей уже успело поименовать "фундаментальной инфляцией sapientia" [9].
Рост информации не имеет положительной корреляции в актах эффективной интерпретации. Информации, в том числе общественно-политической информации, действительно становится все больше, а способов и форм ее дешифровки - все меньше. В акте попрания границ, в стратегии "пересечения рвов и засыпания границ" [10] мы оказываемся тотально заинформированы и просвещены элементарной событийностью, оставаясь одновременно критически неосведомленными относительно глубинной сути происходящего.
Собственно говоря, в нынешнем социоментальном контексте, способности установления дистинкции "поверхности и глубины", разграничения реальности и симулякра, обособления оригинала и копии существенно проблематизированы.
Принципиально и подчас безапелляционно актуализирована лишь такая способность социальных институций, прежде всего массмедиа, как производство и обоснование "трансцендентальных иллюзий", более или менее релевантных и когерентных современным практикам наблюдения и восприятия. Согласно Н. Луману, "массмедиа - как наблюдающие системы - вынуждены проводить различение между самореференцией и инореференцией <...> они должны конструировать какую-то реальность, а именно, еще одну реальность, отличную от них самих" [11. С. 14].
Массмедиа (их можно понимать и интерпретировать максимально широко) ежечасно и ежедневно конструируют и воссоздают социальную реальность, реальность деонтологизированную, развоплощенную ("перевоплощенную") в медийных образах. Сама эта реальность лишена какой-либо онтологической глубины или метафизической высоты, представляя собой лишь "внутренний коррелят системных операций" [11. С. 16] по наделению и приданию смысла текущей событийности. Таким образом, лишь констатируется и постулируется свершившийся факт медиатизации социального [12] во всех его семантических проекциях и измерениях.
В более умеренной интерпретации, а также с учетом продолжающихся в социальной теории дебатов по содержательной определенности и семантике концепта "медиатизации", можно говорить о принятии посреднической, а иногда и ведущей роли медиа в социальных процессах, об осознании того, что "социальные изменения в определенных (или во всех) областях общества были сформированы средствами массовой информации" [13. P. 704].
Итак, по нашему мнению, медиатизацию следует адекватно воспринять как непреложный факт социальной реальности и рефлексивно проанализировать как весьма неоднозначный и противоречивый факт той же самой социальной реальности. Как нам представляется, возможно и необходимо подвергнуть обоснованному сомнению сами операциональные и иные когнитивные возможности медийных структур в сфере "sensemaking", а также усомниться как в адекватности воспроизводимых ими "образов реального", так и в степени самостоятельности и автономности самой медийной сферы от других сфер и полей социальной коммуникации. На это важное обстоятельство обращает внимание Луман, говоря о смещении фокуса наблюдения или модуса рефлексии в плоскость "наблюдения второго порядка", когда "общество, передающее свое самонаблюдение в ведение функциональной системы массмедиа, принимает такой способ наблюдения в модусе наблюдения наблюдателей" [11. С. 134].
В первую очередь и прежде всего медиатизация охватывает поля взаимодействия и сферы коммуникации в политической среде как наиболее фундированной повседневной событийностью и квазисобытийностью, эксплуатирующей разного рода стереотипы, мифологизации, симуляции и мистификации. Особенно очевидной эта взаимосвязь и взаимообусловленность медиа и политики становится в современном информационном обществе, обществе информационной плюральности и открытой манипулятивности [14]. Как неоднократно подчеркивал Бурдье, поле журналистики, в силу возрастания своей гетерономности, т.е. возрастания своей вовлеченности и связанности с процессами политико-экономической жизни, с одной стороны, "все больше и больше навязывает свои требования всем остальным и, особенно, полям культурного производства, полю социальных наук, философии и т.п., а также полю политики" [15. С. 130] - с другой стороны. Теряя свою реальную автономность и независимость, "поле журналистики", будучи максимально интегрированным в те или иные социальные институции, начинает парадоксально, но предсказуемо подрывать самостоятельность и суверенность самих этих социальных учреждений. В этом смысле можно и нужно специально говорить о политизации медийности и медиатизации политики, когда "триумф информации убивает политическое сознание масс, сон политического разума рождает политических чудовищ" [16. С. 21].
Современные массмедиа все чаще используются "не как форма социальной рефлексии и практика усовершенствования социальной действительности, а как универсальная технология влияния на общественное сознание и поведение аудитории" [17. С. 134].
С точки зрения дискурсивного подхода, взаимодействие медийного и политического полей раскрывается с помощью понятий "политический медиадискурс" и "символическая политика". Политический медиадискурс трактуется как инструмент создания виртуальной политической реальности, один из ресурсов власти и способов ее легитимации, а суть медиатизации политики усматривается в перемещении политической жизни в символическое пространство средств массовой информации [18. С. 29]. Реальное политическое действие подменяется его имитацией в медийном поле - исключительно медийным конструктом политической реальности [19. С. 15]. В этом контексте феномен легитимности власти рассматривается как такой же конструкт, создаваемый в пространстве политического дискурса, а теоретическая модель легитимности тесно увязывается с дискурсивным полем [20. С. 10].
В рамках гипотезы перехода общества от информационной парадигмы к парадигме коммуникационной, отечественный политолог С.В. Володенков приходит к выводу, что коммуникация "становится принципиально важным условием осуществления любых процессов в сфере публичной политики" [21. С. 290]. Формируемая средствами интернет-коммуникации медиареальность в значительной степени состоит из искусственных симулякров, не имеющих своих прототипов в действительности. В итоге медиатизация и виртуализация публичной политики приводят к ее "симулякризации" [21. С. 296], когда политическая событийность оказывается скреплена химерическими образами и сформирована действиями фантомных персонажей и симулятивных агентов.
В конкурентной борьбе политических медиадискурсов победа достается тем силам, которые "утверждают в качестве доминирующих собственные медиаверсии событий и собственные медиаобразы их участников" [22. С. 68].
В системе массовых политических коммуникаций в настоящее время особую роль играют социальные сети и интернет-сообщества. Присущие их участникам горизонтальные информационно-коммуникационные взаимодействия способны создавать собственный информационный контент и собственные модели политической реальности, а также отличное от формируемого политтехнологами отношение к тем или иным политическим лидерам, явлениям и процессам [21. С. 299-300]. Более того, значительный мобилизационный потенциал сетевых технологий позволяет рассматривать их в качестве "инструмента формирования новой политической субъектности" и "движущей силы социальных и иных революций" [22. С. 74].