Связь правовых предписаний и, в конечном счете, права вообще с цивилизационными характеристиками общества и мышлением - это та точка, от которой можно оттолкнуться при анализе глубинных структур, лежащих в основании правовых систем и правопорядков.
Хотя эта тема требует отдельного обстоятельного исследования, мы должны констатировать безусловную связь права и мышления. Нормы, т.е. правила поведения, являющиеся основной составляющей права, отражают доминантные представления людей о рациональном - представления, которые могут различаться у различных обществ, на различных исторических этапах их развития. По крайней мере, таковы изначальные нормы и принципы права, из которых исторически развивается та или иная правовая система, - это учреждающий, конститутивный компонент правовой системы. Из правовых норм того или иного народа той или иной эпохи исследователь способен почерпнуть сведения о рациональности соответствующего общества. Право непосредственно связано с языком, т.к. именно в языковых конструкциях получают выражение юридические предписания. Язык, в свою очередь, неотделим от мышления, он служит средством передачи из поколения в поколение опыта, знаний, традиций той устойчивой социальной группы, которая зовется народом.
Право связано с языком, а его история и актуальное состояние неотделимы от истории народов, эволюции их социально-политических институтов, развития цивилизаций. Таким образом, любая правовая система в своей глубине, в своих истоках содержит особенности соответствующей цивилизации. Формирование любой национальной правовой системы вызвано определенными, значимыми для соответствующего народа, этапными моментами его истории. Почти любая правовая система - хотя сегодня в это практически невозможно поверить - несет в себе элемент архаического, обращающий исследователя, докопавшегося до него, к догосударственным временам, периоду этногенеза соответствующего народа. В практически любой правовой системе могут быть отысканы структуры, имплицитно указывающие на переломные моменты в истории того или иного общества - моменты рождения нации, учреждения нового социального устройства, установления принципиально новых правил. Метафорически право могло бы быть уподоблено куску горной породы, сохранившей окаменелые останки биологических организмов минувших геологических эпох.
Онтологический фундамент права и возможность предельного кризиса
Все вышеотмеченное, на наш взгляд, позволяет сделать предположение о существовании неких постоянных структур, лежащих в основе правовых систем, и отражающих ключевые бытийно-исторические характеристики соответствующих народов, цивилизаций, государств, общностей. В числе таких структур представляется необходимым назвать следующие:
1. Матрица представлений о добре и зле, допустимом и недопустимом, справедливом и несправедливом, возможном, запрещенном и должном, нормальном и отклоняющемся от нормы, и т.д. Данный компонент связан с широким кругом мифологических, религиозных, философских и идеологических представлений, которые могут быть прослежены вплоть до исторических эпох, предшествовавших формированию государственных образований и права как относительно автономной системы социальной регуляции.
2. Правовой менталитет народа, характеризующийся:
предельный кризис правовой порядок
· априорными для членов соответствующей общности представлениями о нормальных и должных моделях социального поведения;
· отношением к правовому статусу других индивидов, основными паттернами признания других индивидов в качестве носителей определенных прав и субъектов социального (правового) общения;
· типическими правовыми реакциями на те или иные социально значимые факты реальной жизни (властная команда, решение по спору о праве, смена руководящего аппарата и пр.);
· осознанием феноменов власти, подчинения, иерархии и т.д.
Ценное теоретическое обобщение делает применительно к данному понятию профессор В.Н. Гуляихин, описывающий правовой менталитет как "поле априорных инвариантных форм правосознания человека" и отмечающий, что его "важной составляющей являются исторически сложившиеся и транслирующиеся из поколения в поколение представления о формах и организации социально-правового бытия (курсив наш - Р. Р.), которые могут подвергаться медленной коррекции в соответствии с требованиями времени" [10].
3. Преобладающие логико-семантические структуры, в которых выражается язык права соответствующей общности и которые характеризуют смысловую нагруженность и смысловые оттенки правовых понятий (долг, свобода, преступление, ответственность, право, вещь, собственность и т.д.).
4. Преемственность в истории соответствующей общности (народа, нации), цивилизации, государства как выражение их бытия.
5. Относительное институциональное постоянство, характеризующее порядок правотворческой и правоприменительной деятельности, управления обществом, разрешения споров о праве и преследования правонарушителей.
6. Укоренившиеся в политико-юридической практике традиции правотворчества, правоприменения, взаимоотношений между основными институтами общества (например, между верховной государственной властью и народом, между государством и церковью, между отдельными ветвями государственной власти).
Перечисленные структуры, лежащие в основе национальных правовых систем, могут быть охарактеризованы как достаточно устойчивые: хотя они и подвержены определенным изменениям, их динамика незначительна в сравнении с динамикой таких составляющих правовых систем, как, например, нормы, источники права или конкретные институты правотворчества и правоприменения.
Осознавая дискуссионность такого предложения, мы полагаем возможным объединить все вышеперечисленные структуры понятием онтоисторического (от греч. ?нфпт - бытие) базиса правовой системы (далее также - ОИБПС). Представляется, что данное понятие, не использовавшееся ранее в юридической науке, позволяет осмыслить единство социального бытия в конкретном непосредственном его проявлении с историческими особенностями формирования соответствующей национальной правовой системы.
На наш взгляд, в праве нет ничего более фундаментального и постоянного, чем онтоисторические базисы правовых систем, структурные элементы которых лишь в очень незначительной степени подвержены эволюционным изменениям. Именно поэтому мы можем предположить, что любое искусственное вмешательство в структуры ОИБПС чревато глубочайшим кризисом правовой жизни общества, перестройкой правовых отношений (и следовательно, правопорядка), так или иначе связанных с названными структурами. Так, колониальные практики, осуществлявшиеся отдельными европейскими державами в XVIII - XX веках в азиатских, ближневосточных и африканских странах, привели к разрушению или существенному искажению онтоисторических оснований правовых систем колонизованных обществ, что выразилось, в частности, в подмене религиозных норм, обычаев и процедур правосудия, существовавших в этих обществах, деформированными представлениями, нормами и институтами колонизаторов [11, 12, 13, 14]. Посредством этой подмены социальные порядки покоренных народов были радикально трансформированы, а развитие правовых систем колонизованных обществ пошло в направлении, искусственно заданном извне, из Европы. Во многом именно по этой причине реализация многих политико-правовых институтов, характерных для так называемого "цивилизованного мира" на территории современных Азии, Африки и Ближнего Востока, не имеет особого успеха, перемежаясь кризисами, гражданскими войнами и периодически возобновляемыми (как правило, тщетными) попытками наконец-то встать на свой собственный, давно утерянный и забытый путь развития, вернуться к неким "изначальным" временам той или иной цивилизации. Во многом из-за этой масштабной подмены, не сохранившей нетронутыми институты доколонизационных социальных порядков покоренных европейцами народов, но и не сделавшей эти порядки тождественными правопорядкам европейских стран, бывшие колонии, а ныне - формально независимые государства, вынуждены постоянно разрываться между традиционным и привнесенным, локальным и якобы "универсальным", архаичным и присущим модерну. Даже после формального обретения государственной независимости они остаются зависимыми от политических и правовых институтов бывших метрополий, не в состоянии до сих пор разобраться с грузом противоречий и конфликтов, накопленных благодаря колонизаторам.
Так или иначе, потрясение основ, составляющих онтоисторический базис правовой системы, неразрывным образом сопряжено с наиболее глубоким состоянием кризиса правового порядка, который только можно представить. (Nota bene, мы сейчас не делаем вывода о том, что изменения в ОИБПС влекут за собой как следствие кризисы правопорядка, или что, наоборот, кризисные явления в рамках правопорядка выступают причиной изменений в ОИБПС - на данном этапе нашего исследования еще рано устанавливать причинно-следственные связи. Мы отмечаем лишь параллелизм этих двух явлений - трансформации внутри ОИБПС и внутри правопорядка.)
Но здесь, констатировав этот параллелизм, мы не должны упустить из вида еще один чрезвычайно важный момент, без которого дальнейшее рассмотрение кризисных состояний в праве будет бессмысленным. На уровне отдельных национальных правовых систем перманентные структуры, образующие онтоисторические базисы этих систем, чрезвычайно трудно, но принципиально возможно вычленить и проанализировать: для этого требуется глубокое знание истории развития соответствующей цивилизации, ее исконных и современных традиций, норм, особенностей правосознания, хода эволюции политико-правовых институтов, актуального состояния этих институтов и цивилизации в целом, и т.д. Однако современная политическая и правовая реальность определяется не изолированным и автономным бытием отдельных национальных политических и правовых систем, она носит глобальный характер, т.е. охватывает процессы, институты, нормы и отношения в масштабах всего мира. Политика, торговля, производство, распределение, информационные обмены, трудовая мобильность - все эти проявления общественной жизни давно носят без преувеличения глобальный характер. Развитие отдельных обществ настолько сильно связано с динамикой мировой экономики, геополитической обстановкой и тенденциями мировой культуры, что происходящее в одной точке земного шара практически с неизбежностью откликается в самых разных, казалось бы отдаленных регионах.
Термин "глобализация" является, пожалуй, одним из самых популярных современных понятий, используемых в научной литературе и публицистике. Не обошла тенденция рассматривать социальные явления с точки зрения глобализационных процессов и правоведение. В последние годы все настойчивее среди ученых-юристов провозглашаются идеи о существовании так называемого "глобального права", и хотя в подавляющем большинстве случаев эти идеи носят откровенно утопический, несбыточный характер, характеризуются склонностью приукрашивать действительность [15, 16, 17], сама постановка вопроса выражает лишь несколько запоздалое и наивное признание свершившегося факта: право уже не является исключительно лишь внутринациональным явлением либо инструментом, позволяющим организовывать общение между отдельными народами (международное право, jus inter gentes), глобальная (т.е. уже не меж-, а над национальная) правовая система существует - независимо от того, нравится это кому-то или нет.
Проблема заключается в том, что на глобальном уровне отыскать структуры, подобные онтоисторическим базисам национальных правовых систем, практически невозможно - по крайней мере, в настоящее время глобальные институты и нормы представляют собой явления, слабо связанные с конкретным бытием отдельных обществ; они, скорее, отдаляют осуществление власти и складывающуюся в результате такого осуществления нормативность от общественного бытия в его непосредственности и преемственности с традицией. При этом, так или иначе, вновь возникающие наднациональные политико-правовые структуры являются вызовом для национальных правовых систем, вольно или невольно трансформируя последние, детерминируя тенденции их развития. Вместе с расширением влияния глобальных институтов ускоряются процессы конвергенции национальных правовых систем. На структуры ОИБПС при этом не может не оказываться разрушительное воздействие: новые нормы, институты и отношения с неизбежностью вступают в противоречие с тем постоянным, что характеризует политико-правовое бытие отдельных народов.
Следует еще раз уточнить, что на данном этапе мы не делаем вывода о том, что процессы деформации онтоисторических основ национальных правовых систем являются непосредственной причиной некоего глубокого кризиса правопорядка, однако мы с уверенностью можем констатировать, что эти процессы сопровождают собой кризисные состояния правопорядка - т.е. можно предположить наличие общих предпосылок для того и другого явления. Мы должны учесть напряжение между современными наднациональными нормами и институтами управления, с одной стороны, и нормами и институтами отдельных национальных политико-правовых систем, между формирующимися структурами глобального (наднационального) порядка и порядками национальными. И наконец, мы вновь должны вернуться к тезису о том, что динамика правовой сферы связана отнюдь не только с динамикой в сфере экономики, что сводить право к "надстройке" над экономикой нельзя и что право по самой своей природе неразрывно связано с мышлением и особенностями бытия соответствующих цивилизаций. Иными словами, в основу анализа кризисных состояний правопорядка должны быть положены не только экономические факторы, но и факторы гораздо более обширного плана. Мы должны видеть правопорядок не просто в качестве системы определенных общественных отношений, ядром которых являются отношения экономические, - нам следует видеть в правопорядке и в праве вообще очень сложное, многоаспектное явление, рассматривать его в контексте широчайшего круга социальных явлений, ибо сам правопорядок составляет квинтэссенцию общественного, выступает ядром социального устройства.