В отечественной философской мысли радикальная гносеологическая позиция И. Канта и его последователей имела место с конца XIX века, но, как правило, она подвергалась масштабной критике Ярким примером такой критики может послужить работа В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (1908), которая была написана в связи с попытками русских революционеров «снять» политический марксизм с материалистической платформы в пользу новых философских веяний [13].. Повторимся, с философской точки зрения модерн, в рамках которого развивалась классическая наука и в России, подразумевал возможность познания материального мира, объективность которого не ставилась учеными под сомнение. Однако в западной культуре учение И. Канта стало маркером качественно новой эпохи, получившей в дальнейшем название «постмодерн». Под влиянием учения немецкого мыслителя появился целый спектр философских учений, утверждавших, что объективная реальность радикально недоступна для человека, а мир материальных явлений есть ни что иное, как продукт его сознания или, шире, сознания людей. Вещи и отношения между ними, с этой точки зрения, возникают в результате социализации, которую проходит человек, они имеют знаковую, аккумулирующую общественно-исторический опыт природу и изменяются в зависимости от культурного контекста. Философский постмодернизм заговорил о том, что человеку понятна только очеловеченная реальность, тем самым вводя антропоморфизм в качестве основного принципа деятельности, в том числе познавательной.
Постмодернистская гносеология хорошо раскрывается, к примеру, в понятии «жизненный мир», которое впервые было использовано основателем феноменологии Э. Гуссерлем. Философ утверждал, что свойства, которые приписываются наукой так называемому объективному миру есть в конечном итоге идеализация свойств мира, который вырастает из общения между людьми [6]. Жизненный мир есть первичная по отношению ко всему остальному реальность, это так называемая интерсубъективная реальность. Ясное понимание данного обстоятельства, по мнению Э. Гуссерля, позволит европейской науке (и европейской культуре в целом) найти верную дорогу из очевидного кризиса, в котором она пребывает. Последователь Э. Гуссерля, основоположник феноменологической социологии А. Щюц (именно на него ссылаются отечественные политологи в приведенном в начале статьи примере) позднее писал: «Под термином “социальная реальность” я понимаю всю совокупность объектов и событий внутри социокультурного мира как опыта обыденного сознания людей» [21, с. 485]. Подчеркнем еще раз, что человек в данном случае реализует себя в интерсубъективной реальности. Подлинная реальность, то есть объективный мир, для А. Щюца (как и для Э. Гуссерля, И. Канта и др.) фактически табуирована.
В ключевых понятиях философского постмодернизма («жизненный мир», «повседневность», «дом бытия», «языковые игры» и др.) и его методах (феноменологическая редукция, деконструкция и др.) миф и мифотворчество были реабилитированы, получив обратно свои демиургические функции по отношению к реальности. Политическая мифология здесь понимается в качестве первичного элемента сложной динамической системы стереотипов, на основании которой осуществляются постоянные коммуникации в политической среде, функционирование политических институтов, ориентация политических процессов, осуществление политической практики и т.д. Справедливая критика постмодернистами отдельных политических мифов существует. Однако она не должна скрывать того обстоятельства, что в рамках парадигмы постмодерна мифотворчество есть атрибутивная часть политического сознания (а следовательно, вытекающего из него политического бытия).
Обсуждение
Современная философия науки исходит из того, что содержание научных понятий в процессе развития науки меняется. Статичность, неизменность содержания, научных понятий проблематизирована в классических трудах Т. Куна [11], И. Лакатоса [12], П.П. Гайденко [4; 5] и других. Проведенный историко-философский экскурс позволяет увидеть, что и представление о неизменности содержания понятия «политический миф», которое интуитивно читается в отечественной справочной литературе, также проблематично. Можно описать, по крайней мере, три мировоззренческих парадигмы, которые, несмотря на свою генетическую связь, радикально изменяют это содержание.
Это, во-первых, так называемая парадигма традиции. Эта древняя парадигма активно задействована и в Новейшее время политическими мыслителями метафизического, натурфилософского, расового и националистического толка Р. Генон, Ю. Эвола, Г. Майринк, Ж. Бьес, М. Элиаде, Ф.Ницше, П. Савицкий, К. Хаусхофер и др.. Согласно ей политическая мифология позитивным образом детерминирует политический процесс, так как репрезентует в удобной для человека форме некую первичную нечеловеческую реальность (теологическую, биологическую, географическую и т.п.) Отсюда - «государство не ведает более могущественных неписаных законов, чем миф» [14, с. 149].. Отличительными признаками политологической литературы такого направления являются критика современных по духу теорий, ностальгические и реставрационные мотивы: «проблема, которая встает перед исследователем политической жизни (а значит, и политических мифов), связана с тем, что современная политика и социальная практика деградируют именно в той сфере, где наиболее всего соприкасаются с жизнью - в сфере духа. Поэтому политика и живой миф утрачивают прямую и очевидную связь, без труда фиксируемую в наследии древности» [10, с. 4].
Во-вторых, это парадигма модерна, которая тесно связана с европейской классической наукой и научной методологией: в настоящее время в ее рамках работает большинство исследователей. С самого начала для нее характерно восприятие политического мифа как ложного знания, а мифологического сознания как формы «превращенного сознания» (К. Маркс), то есть сознания, придающего стереотипам некую самостоятельную по отношению к политической реальности сущность. В этой критике очевидна негативная позиция модерна по отношению к традиции. Определения понятия «политический миф» в отечественном глоссарии, которые цитировались в начале настоящей статьи, - это типичные примеры такого восприятия. Иные точки зрения на политический миф в отечественной политологии рассматриваются как маргинальные.
Наконец, в-третьих, это парадигма постмодерна, которая формируется в Новейшее время (XIX-XXI вв.). Используя привычный для отечественной политической науки словарь, можно сказать так: согласно этой парадигме общественное сознание определяет общественное бытие, и далее - бытие природы как таковой. В нашем случае данное обстоятельство означает то, что политическое сознание во всей его полноте, включая мифотворчество, детерминирует политическую реальность, более того, включает ее в себя как элемент. Современный политологический постмодернизм представлен целым рядом философов, политологов, социологов и т.д., внимание которых сосредоточено на структуре общественного сознания, критике глобальных политических проектов модерна, интересе к незначительным для классической политологической мысли темам, которые в рамках постмодернизма, наоборот, выходят на первый план Например, А. Щюц, П. Бергер, Т. Лукман, Ж. Бодрийар, Ж. Деррида, Ж. Делез, Р. Барт, М. Фуко, Ю. Хабермас, К. Лоуренс и др. (подробнее, например: [7]).. Среди этих тем есть и тема мифа в целом, и политического мифа в частности.
Показательно, что постмодернистская картина мира сейчас активно задействована в инновационных направлениях научной деятельности человека. В рамках этой картины мира получают аутентичный смысл явления, связанные с грядущим технологическим, шире - социокультурным, укладом: ИИ (искусственный интеллект), НБИКС НБИКС-парадигма, которая является аббревиатурой, расшифровывается следующим образом: нано- (Н), био- (Б), информационные (И), когнитивные (К) и социогуманитарные (С) технологии., трансгуманизм, постгендер и т.д. С ее помощью объясняются парадоксы постглобализма [20]. Наконец, если возвращаться к политологии, ставится вопрос о качестве инструментария научного исследования, которого требует реальность постиндустриального общества [22]. Таким образом, постмодернистский научный дискурс может иметь определенную ценность, как для теоретика, так и практика политической сферы.
Следует также отметить - и это еще один важный вывод из проведенного анализа, - что соединение в политологических исследованиях традиционалистских, модернистских и постмодернистских идей не может дать плодотворный синтез, так как они исходят из разных мировоззренческих оснований. К примеру, интеграция концепта социального конструирования реальности (А. Щюц [21], П. Бергер, Т. Лукман [2] и другие представители постмодернизма) в отечественную политологию, которая детерминирована парадигмой модерна, закономерно ведет к противоречиям. Они были показаны на материале текстов отечественных политологов в начале настоящей статьи.
Заключение
Понимание логики изменений философского содержания в структуре понятий «политический миф», «политическое сознание», «политическая реальность», других понятий в зависимости от научной картины мира; видение условий, при которых осуществляется взаимодействие понятий, содержание которых сформировано в разных мировоззренческих парадигмах; наконец, внимание к современным тенденциям в философии политики, в том числе в ее постмодернистском варианте, - всё это в целом позволит специалисту повысить уровень качества и новизны политологического исследования.
Список литературы
1. Аристотель. Сочинения: в 4 т. Т. 1. М., 1975. 550 с.
2. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. 124 с.
3. Бэкон Ф. Сочинения: в 2 т. / Акад. наук СССР, Ин-т философии. М.: Мысль, 1972. Т. 2. 582 с.
4. Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (VI в. до н.э. - XVI вв.). М.: Наука, 1980. 568 с.
5. Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII-XVIII вв.). М.: Наука, 1987. 447 с.
6. Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Введение в феноменологическую философию. СПб.: Владимир Даль, 2004. 400 с.
7. Жуковский А.Г. Постмодернизм в политологии: методологические возможности в исследовании политических процессов // Современные исследования социальных проблем. 2011. № 4.
8. Кант И. Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. 591 с.
9. Кассирер Э. Техника современных политических мифов // Вестник Московского университета. Сер. 7. 1990. № 2. С. 40-61.
10. Кольев А. Политическая мифология. М.: Логос, 2003. 384 с.
11. Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2001. 320 с.
12. Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции. Структура и развитие науки. Из Бостонских исследований по философии науки. М.: Прогресс, 1978. С. 203-235.
13. Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм // Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политическая литература, 1968. Т. 18. 526 с.
14. Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. 830 c.
15. Новая философская энциклопедия. 2-е изд., испр. и доп. М.: Мысль, 2010. Т. 2. 634 с.
16. Новейший политологический словарь / авт.-сост. Д.Е. Погорелый, В.Ю. Фесенко, К.В. Филиппов. Ростов н/Д: Феникс, 2010. 318 с.
17. Политология: словарь-справочник / М.А. Василик, М.С. Вершинин и др. М.: Гардарики, 2001. 328 с.
18. Пробейголова Н. Технологии мифотворчества в процессе конструирования современной политической реальности (на примере Украины, ЛНР и ДНР): цивилизационный подход // Журнал Института наследия. 2018. № 2 (13).
19. Пушкарева Г.В. Homo politicus: политическая реальность и политический дискурс // Общественные науки и современность. 2013. № 5. С. 90-100.
20. Скородумова О.Б. Постглобализация как социальный феномен современного общества // Социальная политика и социология. Т. 16. 2017. № 3 (122). С. 205-212.
21. Шюц А. Формирование понятия и теории в общественных науках // Американская социологическая мысль / под ред. В.И. Добренькова. М.: Изд-во МГУ, 1994. 496 с.
22. Nikiporets-Takigawa G. «Sociopolitical insider» system: promises and limitations for the political analysis and prognosis // PolitBook. 2018. No. 1. P. 6-20.