Письма царственных особ к В .А. Жуковскому и семантика «семейственной монархии»
В.С. Киселев
Предпринят обзор писем царственных особ к В.А. Жуковскому. Они позволяют впервые в полном объеме реконструировать характер эпистолярного диалога поэта и представителей дома Романовых и немецких династий. Описывается состав писем, их тематика и этикетные формы, реконструируется социокультурный контекст переписки, пронизанный семантикой «семейственной монархии». Приложением к статье является хронологический указатель всех известных писем царственных особ к В. А. Жуковскому.
Ключевые слова: русская литература, русская эпистолярная культура, переписка, В.А. Жуковский, царственные особы, придворная культура.
письмо жуковский царственный
Vitaly S. Kiselev, Tomsk State University (Tomsk, Russian Federation).
Keywords: Russian literature, Russian epistolary culture, correspondence, Vasily Zhukovsky, royal persons, court culture.
The research was conducted at Tomsk State University and supported by the Russian Science Foundation, Grant No. 19-18-00083 “Russian Epistolary Culture of the First Half of the 19th Century: Textology, Commentary, Publication”.
The article reviews the letters from royal persons to Vasily Zhukovsky. Based on these letters, the character of the epistolary dialogue between the poet and representatives of the Romanov dynasty and of the German dynasties is reconstructed completely for the first time. Zhukovsky was not the only writer who was warmly welcomed at court, but his case was unique. The poet organically joined the context of the new emerging ideology of “family monarchy”, in which a small circle of the imperial family, professing family and domestic values, acted as a prototype of the all-imperial unity of subjects symbolically included in the sphere of paternal relations. Moreover, Zhukovsky was one of the co-creators and translators of this ideology. In addition, Zhukovsky, originally a reader under Empress Maria Feodorovna, entered the circle of royal persons as a poet and remained so until the end of his life. It was his tireless work that designated a new stage in the interaction of power and literature. The system of literary patronage, which determined the sociocultural functioning of the 18th- century literature, gradually faded into the past and was replaced by a system of literature friendly communities, in which informal groups were the centers of the literary process. The poet transferred these forms of communication to the court, transforming Pavlovsk and the circle of Maria Feodorovna, and then the circle of Alexandra Feodorovna, into a kind of a literary community. “Family monarchy” under the aegis of Zhukovsky acquired a distinct literary and aesthetic dimension. Art here became a necessary part of everyday life, which, on the one hand, set the standard for the royal persons' thinking and behavior, and, on the other, opened up channels for interaction with friendly communities outside the court. The conceptual framework of “family monarchy” legitimized private and home-centered topics of communication becoming a powerful filter that set etiquette forms that hindered the possibility of discussing many issues, be it business problems or politics. Based on the letters of Grand Duke Alexander Nikolaevich, the article shows how such etiquette communication worked, including how Alexander reacted to Zhukovsky's political reflections. On the other hand, the letters of the King of Prussia, Frederick William IV, demonstrate strategies for bypassing etiquette communication and going to informal friendly reflection. The appendix to the article is a chronological index of all known letters of the royal persons to Zhukovsky.
Среди русских литераторов XIX в. мало тех, кто был бы так тесно на протяжении более тридцати лет связан с царской фамилией, как Жуковский. Он был поистине домашним лицом, учителем, товарищем, другом, корреспондентом трех поколений дома Романовых. Первое письмо к нему вдовствующей императрицы Марии Федоровны было написано 9 февраля 1815 г., а последнее - великой княгиней Еленой Павловной 21 марта 1852 г., незадолго до смерти поэта (см. хронологический указатель в приложении). 139 сохранившихся писем царственных особ к Жуковскому - не только наглядное подтверждение этой близости, но и ценнейший документ русской истории и культуры, вводящий в перипетии повседневной дворцовой жизни, в биографию и историю личных отношений как самого поэта, так и почти двух десятков его высочайших корреспондентов, в сферу взаимодействия власти и литературы, в область межнациональных контактов с представителями царственных домов Германии и Нидерландов.
Хорошо известно, что Жуковский нередко использовал эпистолярное общение с царственными особами как своеобразную творческую лабораторию: его письма-травелоги, письма-размышления, письма-статьи, адресованные великой княгине Александре Федоровне, великому князю Александру Николаевичу, великой княжне Марии Николаевне, трансформировались в программные эстетические, историософские и политические высказывания («Путешествие по Саксонской Швейцарии», «Отрывки из писем по Саксонии», «Отрывки из письма о Швейцарии», «Рафаэлева Мадонна», «Две всемирные истории», «Очерки Швеции», «Бородинская годовщина», «Письмо русского из Франкфурта», «По поводу нападок немецкой прессы на Россию», «Иосиф Радовиц»). Они были широко известны современникам поэта, что снимало границу между камерным придворным общением и широкой публичной коммуникацией, делая коронованных адресатов представителями всего имперского культурного мира. Безусловно, в этих статьях персональная адресация, свойственная письмам-первоисточникам, уходила на второй план, как и контекст переписки в целом.
В аутентичном виде публикация этого материала началась вскоре после смерти Жуковского, когда П.И. Бартенев в 1867 г. напечатал в «Русском архиве» большую подборку его писем к великому князю Константину Николаевичу [1]. Впоследствии с разрешения императорской фамилии были опубликованы его письма к великой княгине и императрице Александре Федоровне, к великому князю Александру Николаевичу, великой княжне Марии Николаевне. Собранные вместе, они составили к 1885 г. отдельный большой том в восьмом собрании сочинений Жуковского [2]. К этому корпусу в дальнейшем, благодаря усилиям Н.Ф. Дубровина, А.А. Фомина, П.И. Бартенева, Н. А. Мурзанова и пр., добавлялись новые письма к царственным адресатам - императору Николаю I, императрице Александре Федоровне, королю Пруссии Фридриху-Вильгельму IV и другим См. их общий обзор [3. С. 46-47].. Безусловно, эти публикации далеко не всегда соответствовали современным текстологическим требованиям, письма иногда печатались не полностью, некоторые вовсе исключались из публикации, наконец, они крайне редко сопровождались комментарием. Тем не менее уже к началу XX в. значительная часть этого эпистолярного наследия Жуковского оказалась известна широкому читателю.
Письмам царственных особ повезло меньше, что в дореволюционный период объяснялось необходимостью получения высочайшей санкции на публикацию. Основная заслуга здесь принадлежала П.И. Бартеневу, который, пользуясь архивом поэта, хранившимся у П.В. Жуковского, опубликовал около 50 писем вдовствующей императрицы Марии Федоровны, великой княгини и императрицы Александры Федоровны, великих князей Александра и Константина Николаевича, великих княжон Ольги, Марии и Александры, а также великих княгинь Анны Павловны и Марии Павловны. Впоследствии А. А. Фомин добавил к этому корпусу шесть писем короля Пруссии Фридриха-Вильгельма IV, Д.Ф. Кобеко - письмо принца П.Г. Ольденбургского, Е.М. Шумигорский - письмо императрицы Марии Федоровны, А.Н. Веселовский - письмо великой княгини Александры Федоровны. В советские годы письма царственных особ, по понятным причинам, интереса не вызывали, за исключением ситуации с записками великой княгини Елены Павловны о смертельном ранении А.С. Пушкина. Они были в переводе на русский язык опубликованы в «Литературном наследстве», но их французские подлинники оставались неизвестны. В постсоветское время прорыва также не случилось, хотя к общему корпусу добавилось письмо великой княжны Александры Николаевны в полном и исправленном прочтении (публикация Л.Н. Киселевой [4. С. 444445]), письмо Иоганна Саксонского (публикация Н.Е. Никоновой [5. С. 106-107]) и 11 писем великого князя Константина Николаевича (публикация А.Н. Сидоровой [6. С. 443-481]). Таким образом, из писем царственных особ к Жуковскому до настоящего времени была известна в печати лишь половина, причем за исключением современных публикаций - в неудовлетворительном с точки зрения текстологии и комментария виде.
В настоящее время коллективом ученых из Томского государственного университета, Государственного архива РФ, ИМЛИ РАН и ИРЛИ РАН впервые подготовлен к печати полный корпус из 138 текстологически выверенных и научно прокоментированных писем царственных особ дома Романовых и особ немецких династий к Жуковскому (18 корреспондентов). Все письма, за единичными исключениями, когда рукописный источник неизвестен, подготовлены по автографам и копиям, сохранившимся в российских (РО ИРЛИ, РГАДА, РГАЛИ, ГА РФ, ОР РНБ, НИОР РГБ, ЦГИА СПБ) и зарубежных (!ЪН81АЖ) архивах. Около половины их (68) составляют письма, ранее неизвестные в печати.
С конца 1810-х гг. в литературных кругах одной из популярных тем для обсуждения стал придворный статус Жуковского, смущавший многих потерей независимости поэта. Отчетливей всего претензии друзей выразил, пожалуй, П.А. Вяземский. Так, 7 августа 1819 г. он писал А.И. Тургеневу:
Как можно быть поэтом по заказу? Стихотворцем, так, я понимаю, но чувствовать живо, дать языку души такую верность, когда говоришь за другую душу, и еще порфирородную, я постигнуть этого не могу! Знаешь ли, что в Жуковском вернейшая примета его чародействия? - Способность, с которою он себя, то есть, поэзию, переносит во все недоступные места. Для него дворец преобразовывается в какую-то святыню, все скверное очищается пред ним [7. Т. 1. С. 284-285].
В до сих пор полностью не опубликованном письме от 13 сентября 1819 г. к самому Жуковскому он говорил о том же: «<...> не понимаю, как можешь ты быть жрецом божества, когда в душе палач нелицемерный. <.> Ты кадишь им ладаном не лести, но поэзии» [8. Л. 125].
Насмешливый, но чуткий друг очень точно понял установки не только творчества Жуковского, связанного с придворными темами или героями, но и сущность его положения в кругу царственных особ. 2 сентября 1819 г. Жуковский отвечал П.А. Вяземскому, раскрывая свое кредо:
Что же тут непостижимого? Стоит только не испугаться самодержавного словечка порфирородная, стоит только вообразить, что душа порфирородная <...> есть прекрасная, чистая, полная простого, неиспорченного чувства душа, следственно, душа поэтическая и пробуждающая поэзию! Тогда поймешь, что легко быть поэтом по заказу! По крайней мере, мне не было трудно быть здесь поэтом. Главное: искренно предаваться влекущему чувству! Нет дела до того, что толпа не верит этой искренности [9. Т. 16. С. 48].
Обращаться к душе человека и видеть в собеседнике прежде всего частную личность, а уже потом государственного деятеля или царственную особу - вот творческая и поведенческая стратегия Жуковского в придворной среде с 1810-х гг. и до конца жизни.
Но была ли адекватно воспринята такая модель поведения в обществе, где столь значимы нормы властной иерархии и этикета? Ответить на этот вопрос помогает полный корпус писем к Жуковскому царственных особ.
Обозревая его в единстве, убеждаешься, что да. При всей разности статуса, возраста, характера, национальной принадлежности
корреспондентов все 139 сохранившихся писем проникнуты прежде всего теплым дружеским чувством к собеседнику-поэту, причем именно к частному человеку, к Жуковскому вне чинов, званий и должностей. Очень значимо и выразительно в этом контексте единственное сохранившееся в копии эпистолярное обращение императора Николая I в совместном с Александрой Федоровной письме от 15 апреля 1841 г.
Хотя у Вас достаточно возможностей вспоминать о Ваших старых друзьях, тем не менее, вспомните о них еще раз по такому торжественному случаю, как бракосочетание нашего сына, потому что эти два портрета напомнят Вам о двух существах, любящих считать Вас одним из своих самых верных, самых преданных друзей, желающих Вам добра с чувством искренней дружбы, которая исчезнет только со смертью.
Я растрогана, когда пишу Вам это, потому что это не просто слова - это сама истина (перевод О.Б. Лебедевой).
Так написала по-французски императрица, а император приписал по-русски: «Амен» [10. Л. 1].
Это одно слово, как высочайшая печать, утверждает положение Жуковского при дворе, где, вспомним, он никогда не занимал сколько- нибудь высокой официальной должности (кроме временной роли
наставника и учителя, т.е. наемного лица на службе двора) и в душе часто огорчался, когда, по этой причине, автоматически запускавшей правила дворцовой иерархии и соответствующего этикета, его куда-то не приглашали, помещали в придворной хронике в «лица обоего пола», обходили наградой или высочайшей благодарностью. Для
представителей царствующей фамилии Жуковский был не более, но и не менее, чем друг, причем близкий до такой степени, что мог считаться едва ли не членом императорского семейства.
Это слово императора можно и должно воспринять еще и как постскриптум к полуторадесятилетней истории заступничества поэта перед высочайшим лицом за осужденных декабристов, Н.И. и А.И. Тургеневых, за П.А. Вяземского, И.В. Киреевского, А. С. Пушкина и его семью и за десятки других лиц. Сколько резких слов от императора или его представителей вынужден был услышать Жуковский, в скольких ситуациях, граничащих с опалой, побывать, но предельная честность и апелляция именно к человеческому, личному началу вне должности переборола и перевесила все. Последнее сохранившееся письмо цесаревича Александра Николаевича от 25 января/ 6 февраля 1852 г., передававшее слова императора, подтверждает незыблемость этой личной дружески-семейной привязанности:
Теперь насчет желания Вашего об обеспечении будущего Вашего семейства, я должен Вам повторить то, что уже несколько лет тому назад Вам писал, т.е. слова государя: «Скажи доброму Жуковскому, что он напрасно об этом беспокоится. Дай Бог ему еще много лет жизни, когда же его не станет, то семейство его я, верно, не оставлю, он, кажется, меня знает и с чего было бы ему в этом усомниться» [11. Л. 105].
Мы помним, что так и случилось: после смерти поэта его жена и дети оказались под покровительством императорской фамилии.
Безусловно, Жуковский не был единственным литератором, дружески принятым при дворе, перед его глазами был, в частности, пример старшего друга Н.М. Карамзина. Однако модели их поведения, сохранявшие личную независимость и творческую самостоятельность писателей, все же существенно разнились Как справедливо констатировала Т.Б. Фрик, «сложное отношение Н.М. Ка-рамзина к своему придворному статусу, постоянное стремление отграничиться
от него воплотилось и в отстраненности, часто в противопоставлении Николая Михайловича Карамзина Карамзину-историографу. Это разграничение образ-ных планов не остается незамеченным и карамзинскими адресатами. <...> Та-ким образом, царственные адресаты подхватывают предложенный Карамзиным ролевой стандарт» [12. С. 199]. Жуковский-романтик, с его принципом «Жизнь и Поэзия одно», карамзинский ролевой стандарт и резкое разграничение пове-денческих моделей не принял, стремясь всегда сохранять единство личностной позиции, пусть и приспособленной к определенному этикету.. Случай Жуковского уникален тем, что поэт не просто органично включился в контекст новой формирующейся идеологии «семейственной монархии», где малый круг императорской фамилии, исповедующий семейно-домашние ценности, выступал прообразом всеимперского единения подданных, символически включенных в сферу отеческих отношений [13. С. 325-543]; Жуковский был одним из сотворцов и трансляторов этой идеологии. Само вхождение в придворную среду через покровительство вдовствующей императрицы Марии Федоровны, настойчиво стремившейся направить своих младших детей по стезе добропорядочной семейной жизни, способствовало быстрому погружению поэта в семантику дома, семьи, дружества, какой она могла предстать в дворцовой обстановке. Для Жуковского, только что создавшего и потерявшего идеал «милого вместе» [14. С. 84100], двор Марии Федоровны, павловское общество выступили специфической заменой несостоявшегося семейного счастья.