Однако с итоговым заключением этого исследователя, касающимся нашей темы, мы вполне солидарны (впрочем, лишь по существу, а не по формулировке). Упомянув некоторые (далеко не все) из выплаченных в качестве вспоможения семьям арестованных сумм (без указания источника и в отношении не всех перечисленных в нашем документе лиц), далее Б. Ф. Егоров резюмирует: «В свете этих „щедрот“, отваливаемых монархом (у которого вряд ли была спокойная совесть <...>), освобождается от этического подозрения в каком-либо неблаговидном поступке во время следствия неимущий и обремененный семьей М. М. Достоевский, освобожденный из крепости 24 июня и получивший затем “негласную” подачку от царя -- 200 рублей серебром» [Егоров: 174].
Впрочем, гораздо более авторитетный голос прозвучал в защиту Михаила Достоевского много раньше, еще в XIX в., через двенадцать лет после его смерти. «.он не дал никаких показаний, которые бы могли компрометировать других, с целью облегчить тем собственную участь, тогда как мог бы кое-что сказать, ибо хотя сам ни в чем не участвовал, но знал о многом» (Д30; 22: 135). Так писал, вспоминая драматические события 1849 г., в статье с знаменательным названием «За умершего» из апрельского выпуска «Дневника писателя» 1876 г. его брат -- бывший петрашевец Федор Михайлович Достоевский.
Третий блок документов из Дела № 156 также касается вопроса денежного. И хотя он имеет гораздо более частный характер, зато напрямую относится к самому Ф. М. Достоевскому. Начнем с воспроизведения двух документов, которые сразу же обозначают серьезную биографическую проблему:
«В Тобольский Приказ о ссыльных
Отобранные {собст<венные> деньги} от посылаемых по Высочайшей Его Императорского Величества конфирмации в Сибирь, в каторжную работу, преступников Дурова 100 р., Достоевского 100 руб. и Ястржембского 100 руб., всего триста руб. сер., при сем с {поручиком} фельдъегерского корпуса Прокофьевым препровождая, покорнейше <прошу> о получении оных почтить меня уведомлением.
№ 512
квит. Дост. № 513, Яст. № 514, Дур. № 515».
«Квитанция
Дана сия преступнику Достоевскому в том, что отобранные у него собственные деньги сто рублей серебром препровождены в Тобольский Приказ [общественного] {о ссыльных сего} числа за № 512-м. Декабря 24 дня 1849-го года.
Подписал
Комендант С.-Петербургской крепости
генерал-адъютант Набоков
Верно Емельянов».
Илл. 1. Квитанция, выданная «преступнику Достоевскому», в том, что у него отобрано сто рублей собственных денег
Казалось бы, эти документы можно просто принять к сведению. И поставить точку. Однако они плохо согласуются с другими документами, хранящимися в данном Деле, а именно с Описями личных вещей и денег заключенных в Алексеевском равелине, составленными после экзекуции на Семеновском плацу -- 22 декабря 1849 г., в которых указано, что в день оглашения приговора у Достоевского было всего лишь 51 коп. серебром, у Ястржембского -- 23 руб. 37 коп. серебром и у Дурова -- 1 руб. 77 коп. серебром. В связи с этим возникает вопрос о происхождении указанных в квитанциях сумм собственных денег.
В письме брату Михаилу из Омска, написанном сразу же по выходе с каторги, Достоевский сообщал, что некоторую сумму перед отъездом в Измаил (в письме ошибочно назван Севастополь), куда он был отправлен 22 декабря 1849 г., для него оставил его друг петрашевец Павел Филиппов: «Филиппов, уезжая в Севастополь, подарил мне 25 руб. серебр<ом>. Он оставил их у коменданта Набокова, так что и я не знал. Он думал, что у меня не будет денег. Добрая душа» (Д30; 281: 173). Однако это свидетельство мало что проясняет, скорее, наоборот, больше запутывает. По описи, составленной 22 декабря смотрителем Алексеевского равелина подполковником Кс. Яблонским, у самого П. Н. Филиппова было всего лишь 25 руб. 58 коп. серебром. Но даже если данная опись составлена уже после того, как Филиппов передал для Достоевского половину своих средств коменданту И. А. Набокову, это никак не объясняет наличие у Достоевского на момент отправки в Тобольск ста рублей.
Можно предположить, что какую-то сумму при прощании передал отправляющемуся в Сибирь брату Михаил Михайлович. Такое допущение надо признать вполне естественным. Тем более что о деньгах в письме к Михаилу, написанном сразу же после Семеновского плаца, просит и сам Достоевский: «Теперь, брат, предстоит мне, может быть, далекий путь по этапу. Нужны деньги. Брат милый, как получишь это письмо и если будет возможность достать сколько-нибудь денег, то пришли тотчас же. Деньги мне теперь нужнее воздуха...» (Д30; 281: 162). Хотя факт передачи денег не упоминается ни в позднейшей переписке братьев, ни в воспоминаниях А. П. Милюкова, присутствовавшего при их прощании, возьмем эту версию на вооружение. В таком случае, казалось бы, Михаил должен был передать брату 75 рублей, которые вместе с 25 рублями Филиппова и составили бы означенную в квитанции сумму в сто рублей.
Однако и при таком допущении остается открытым вопрос о происхождении собственных денег -- тоже по сто рублей -- у товарищей Достоевского по этапу, Дурова и Ястржембского, у которых также 22 декабря еще не было таких денег. Дуров присутствовал при прощании братьев Достоевских, но нет никаких данных, что, например, А. П. Милюков дружески ссудил товарищу, отправляющемуся по этапу, какую-то сумму. Нет и иных сведений, что Дуров перед отъездом встречался еще с кем-то из друзей-петрашевцев, например с А. И. Пальмом. То же надо сказать и о Ястржембском, родственники которого (отец, сестра) находились в далекой Минской губернии. В его воспоминаниях о прощании с кем-то перед этапом нет ни слова. В этой связи возникает вопрос: не имели ли оформленные квитанциями суммы, странным образом тождественные (трижды по сто рублей), казенного происхождения: то есть не были ли они выданы арестантам, например, из канцелярии Управления коменданта Петропавловской крепости? На этот счет, впрочем, в Деле нет никаких документов.
Картина дополнительно осложняется тем, что, кроме оформленных квитанцией ста рублей, у Достоевского, Ястржембского и Дурова на этапе были и другие деньги.
Еще 21 декабря, накануне экзекуции, Дежурный генерал Главного штаба Его Императорского Величества П. Н. Игнатьев уведомил Рапортом коменданта Петропавловской крепости И. А. Набокова, что, по распоряжению Военного министра, тот обязан «при отправлении политических преступников, назначенных по Высочайшей о них конфирмации, в 19-й день сего декабря последовавшей на всеподданнейшем докладе Генерал-аудиториата, в каторжную работу, приказать отбирать у них собственные деньги и отправлять таковые с фельдъегерями, их сопровождающими, в Тобольский приказ о ссыльных...». Это требование приведенные выше документы и отражают.
Однако, описывая в уже упомянутом письме к брату Михаилу из Омска свой путь в Тобольск, Достоевский сообщает: «По всей дороге на нас выбегали смотреть целыми деревнями и, несмотря на наши кандалы, на станциях брали с нас втридорога. Один Кузьма Прокофьич (фельдъегерь Прокофьев. -- Е. М., Б. Т) взял чуть ли не половину наших расходов на свой счет, взял насильно, и, таким образом, мы заплатили только по 15 руб. сереб<ром> каждый за трату в дороге» (Д30; 281: 168-169). Причем, стоит подчеркнуть, некоторые дорожные траты узников были весьма прихотливыми, выходившими за рамки казенно-необходимых. Так, например И. Л. Ястржембским в Казани была куплена «бутылка хорошего рому».
Может показаться, что означенные дорожные траты из собственных сумм арестантов не вступают в противоречие с описанной выше ситуацией. Вот как, например, вопрос о расходах в дороге на каторгу политических арестантов освещен в воспоминаниях поляка Ш. Токаржевского, который -- также через Тобольский приказ о ссыльных -- был этапирован сначала в Усть-Каменогорск, а через полгода -- в Омский острог, куда прибыл тремя месяцами раньше Достоевского: «Когда мы выехали из крепости (Молвин, неподалеку от Варшавы. -- Е. М., Б. Т), у нас изъяли все деньги, у кого сколько было, и отдали их жандармам. Мы имели право брать деньги из этой кассы, только надо было вести точные расчеты. В Тобольске наши “капиталы” получил Иванов (сопровождающий жандарм. -- Е. М, Б. Т.) и обязан был передать их следующему конвоиру».
Однако, видимо, в каждой партии были свои порядки. Если бы в случае с Дуровым, Ястржембским и Достоевским действовал порядок, описанный Ш. Токаржевским, исходная сумма ко времени их прибытия в Тобольск должна была бы уменьшиться -- со ста рублей (у каждого) до восьмидесяти пяти. Но существует документ, подтверждающий, что поручик К. П. Прокофьев, по прибытии в Тобольский приказ о ссыльных, полностью, под квитанцию, вместе с арестантами передал и все триста рублей принадлежавших им «собственных денег». Это датированное 10 января 1850 г. Донесение № 20 управляющего Приказом надворного советника Павла Крав- чуновского и заседателя Ивана Анненкова на имя коменданта Петропавловской крепости И. А. Набокова, в котором сообщалось:
«Вашему Высокопревосходительству Приказ о ссыльных честь имеет донести, что доставленные поручиком фельдъегерем Прокофьевым при отношении Вашем от 24 декабря прошлого 1849 года № 512 деньги, принадлежащие посланным по Высочайшей Его Императорского Величества конфирмации в Сибирь в каторжную работу преступникам Дурову, Достаевскому [так!] и Ястржембскому каждому по 100 руб., а всего три ста [так!] рублей серебром, в сем Приказе получены и записаны по книге на приход 9 числа января под № 4-м, в чем ему, Прокофьеву, и выдана оного же числа квитанция под № 21-м».
Следовательно, траты на этапе по пятнадцати рублей серебром были сделаны арестантами из каких-то других сумм, которые были в их свободном распоряжении. Это, в частности, косвенно подтверждает и сам Достоевский, сообщавший через четыре года брату Михаилу: «11 января (на самом деле 9-го. -- Е. М., Б. Т) мы приехали в Тобольск и после представления начальству и обыска <...>у нас отобрали все наши деньги» (Д30; 281: 169). Очевидно, что здесь речь идет отнюдь не о тех деньгах, которые официальным образом, под квитанцию, передал в Управление Тобольского приказа о ссыльных фельдъегерь Прокофьев. О каких же?
В случае Достоевского можно было бы предположить, что -- по недосмотру или попущению коменданта Набокова -- у него не были изъяты (под квитанцию) те 25 руб. серебром, которые оставил для него Павел Филиппов. У Ястржембского, по описи от 22 декабря, оставались еще от времени заключения 23 руб. 37 коп. серебром. Но остается необъясненным тот факт, что свободная сумма на этапе оказалась также и у Дурова. Находящиеся в Деле № 156 документы, дополненные мемуарными и эпистолярными свидетельствами, к сожалению, не позволяют разрешить вопрос о происхождении собственных денег у этапируемых из Петербурга в Тобольск петрашевцев, но зато очень четко обозначают контур означенной биографической проблемы. Возможно, новые документы прольют на нее дополнительный свет.
Какова же последующая судьба собственных денег Дурова и Достоевского? Здесь у нас тоже больше вопросов, нежели ответов. Скажем, в воспоминаниях Ф. Н. Львова воспроизведен такой диалог арестанта с начальством на пересылке в Нерчинске:
«Начальник спросил <.> не имею ли я какой денежной квитанции? (хотя это всё было ему известно из моего статейного списка, лежавшего перед ним, и из отношения тобольского приказа о ссыльных). На последний вопрос я отвечал, что у меня есть квитанция на 100 руб., отобранных у меня в Тобольске. <.> Я подал ему квитанцию и в свою очередь спросил: должен я лишиться этих денег? -- “Нет, -- отвечал он с улыбкою: -- лишение прав так далеко не простирается; деньги эти будут отосланы в шил- кинский завод, куда мы вас назначили, и вы будете получать их по мере надобности, по частям, от управляющего округом”».
Также и в воспоминаниях Ш. Токаржевского сообщается, что по прибытии узников в острог, отобранные у них на этапе, «деньги <.> лежат в канцелярии, поскольку, согласно предписаниям, в Александровской крепости, впрочем, как и во всех других, каторжанам не разрешалось иметь при себе значительные суммы -- они могли мелкими квотами получать деньги из канцелярии для каждой своей нужды, объяснив, на что их истратят».
Казалось бы, аналогичная ситуация с собственными деньгами по прибытии в Омский острог должна была быть и у Достоевского с Дуровым. Но на этот счет у нас нет никаких документальных данных. Единственное свидетельство -- «Записки из Мертвого Дома», где, однако, нет никаких упоминаний о том, что у Горянчикова (Достоевского) есть какие-то денежные средства, хранящиеся в канцелярии острога или крепости, доставленные туда официальным путем (под квитанцию), которыми арестант мог распоряжаться по мере надобности.
«При вступлении в острог у меня было несколько денег, -- сообщает автор “Записок.”; -- в руках с собой было немного, из опасения, чтоб не отобрали, но на всякий случай было спрятано, то есть заклеено в переплете Евангелия, которое можно было пронести в острог, несколько рублей» (Д30; 4: 67). Заклеенные в переплете Нового Завета десять рублей -- это деньги, полученные Достоевским (как и другими петрашевцами) от жен декабристов в Тобольске, во время их встреч в пересыльной тюрьме в январе 1850 г. По поручению Н. Д. Фонвизиной жандармский офицер, капитан Смольков, помогавший декабристкам, передал арестантам «тайныя деньги вделанныя въ книги и показалъ каждому какъ доставать и какъ опять заклеивать». Из этого свидетельства можно заключить, что в переплете Евангелия было спрятано несколько мелких купюр. Когда автор «Записок.» сообщает, что при вступлении в острог у него «в руках с собой было немного» денег, можно предположить, что речь идет о какой-то кредитке, извлеченной из тайника в Новом Завете. Ведь другие свободные деньги, по свидетельству Достоевского, у них были отобраны при обыске в Тобольске.
О том же сообщает (со слов мужа) в черновом варианте своих воспоминаний и А. Г. Достоевская. Описывая встречу в Тобольске Достоевского с женами декабристов, она завершает: «О. М. провелъ съ ними весь вечеръ и на прощаньи получилъ въ подарокъ Евангеліе, въ переплетъ котораго были вклеены 15 руб. [так!] Это были единственный деньги, им'Ьвшіяся у Федора Михайловича за четыре года каторги (арестантамъ не дозволялось имть денегъ); онЪ шли на улучшеніе пищи, покупку табаку и т. д.». Анна Григорьевна не вполне точна здесь в деталях, но, как и в «Записках из Мертвого Дома», какие-либо иные денежные средства, которыми мог официально пользоваться Достоевский-каторжник, в приведенном свидетельстве также не предполагаются.