Университет Вероны
Переходы в романе «Промежуточные станции» Владимира Вертлиба
Пеллони Габриэлла
Перевод: Саракаева Элина Алиевна. Хайнаньский профессиональный колледж экономики и бизнеса Хайкоу. Hainan province, Haikou city, Meilan district, isle of Haidiandao
Abstract
TRANSITIONS IN THE NOVEL ZWISCHENSTATIONEN BY VLADIMIR VERTLIB
Gabriella Pelloni
University of Verona
Translation: Elina A. Sarakaeva. Hainan State University.
The novel Zwischenstationen by the Austrian Jewish writer of Russian descent Vladimir Vertlib draws on personal experience in its depiction of the emigration of a Russian- Jewish family. The first-person narrator is the family's young and only son, who recounts the family's various “interstations” and his own quest for identity. While Vertlib's realist narrative achieves provisional closure at the level of the plot, it is structured so as to juxtapose voices, times and places in a way which explores a range of contemporary problems. These concern migration, memory, 20th century European history and the remembrance of the Third Reich, Jewish identity and Jewish diaspora. Taking as its starting point Vertlib's description of migrant condition, the article singles out the story told in Zwischenstationen as an emblematic achievement of a transcultural condition par excellence. In relation to Michael Epstein's concept of transculture this is established as a state of outsideness and not-belonging which is the precondition of a creative freedom paradigmatically conveyed by the decision of the protagonist to truly dedicate himself to writing.
Keywords: Vladimir Vertlib; Zwischenstationen; Migration; Transculturalism; Autofiction; Jewish Identity; Trauma; Displacement; Memory; Borders.
Аннотация
Автор романа «Промежуточные станции» Прим. переводчика: роман Владимира Вертлиба “Zwischenstationen” опубликован на русском языке издательством Симпозиум (2009) под названием «Остановки в пути», перевод с немецкого В. Н. Ахтырской. Я придерживаюсь своей версии перевода названия. Элина Саракаева. - австрийский писатель Владимир Вертлиб, родом из российских евреев. В своем описании эмиграции русско-еврейской семьи Вертлиб опирается на личный опыт. Лирический герой романа - молодой человек, единственный сын в семье - повествует о различных “промежуточных станциях” в жизни своей семьи и о своих собственных поисках идентичности. Реалистическое повествование Вертлиба, достигая временного завершения на уровне сюжета, структурировано таким образом, чтобы, сопоставляя голоса, времена и места, исследовать целый ряд современных проблем. Эти проблемы касаются эмиграции, памяти, европейской истории XX века и воспоминаний о Третьем Рейхе, еврейской идентичности и еврейской диаспоры. Взяв за отправную точку описанные Вертлибом состояния эмигранта, статья рассматривает историю, рассказанную в романе «Промежуточные станции», как символическое достижение транскультурного состояния par excellence. Согласно концепции транскультуры Майкла Эпштейна, это состояние можно описать как состояние внешней и не-принадлежности, которое является предпосылкой творческой свободы, парадигматически передаваемой решением главного героя по-настоящему посвятить себя писательскому труду.
Ключевые слова: Владимир Вертлиб; «Промежуточные станции»; миграция; транскультурализм; авторская проза; еврейская идентичность; травма; перемещение; память; границы.
Введение
Я начну свою статью с цитаты из эссе Марицы Бодрожич, немецкой писательницы, родившейся в Хорватии: «Никто не пишет книг, чтобы подчеркнуть принадлежность к такому уродливому слову, как эмигрант. (Это звучит как страшная болезнь!) Люди пишут книги для того, чтобы навсегда вычеркнуть из мира такие слова. И чтобы внести что-то другое: реальный язык, мир, жизнь» (Bodrozic, 2008, s. 67).
Этими словами выражается не только отношение писателя к эмигрантской литературе, но и сам смысл писательской деятельности. Однако это утверждение читается одновременно как обращение к литературоведению: это призыв к рассмотрению текстов исключительно с точки зрения эстетического потенциала и художественно-культурных достоинств. Понятие «другая литература» до недавнего времени бывшее специфическим термином немецкого литературоведения (Durzack et al., 2004), выделяет эмигрантскую литературу в рамках национальной литературы. Такому выделению противостоят многие писатели, которые, как и Бодрожич, нашли в немецком языке свою художественную родину.
Но в то же время критики все более решительно настроены против того, чтобы говорить о двух мирах или о мостах между культурами и языками. Скорее, подчеркивается необходимость рассматривать новую эмигрантскую литературу как транснациональное, транскультурное явление. В немецкоязычном регионе также говорят о литературе «пост-эмиграции» (Geiser, 2015): это нейтральный термин, просто описывающий литературу, созданную на основе опыта эмиграции; ее авторами могут быть представители, как первого, так и второго и третьего поколений эмигрантов. Рассмотрение эмигрантской литературы как отдельного явления было, пожалуй, лишь этапом на пути к возникновению новой мировой литературы - подход, который Дитер Лампинг считал теоретически плодотворным для нынешней литературной панорамы со ссылкой на Гёте (Lamping, 2010, 2019).
Можно предположить, что сегодняшняя транснациональная литература не является изобретением современного литературоведения. Из-за процесса глобализации и нынешних культурных миграций в наши дни можно действительно ожидать, что идеи Гете о всемирной литературе сбудутся. Диалог культур может быть полезен в социально-политической сфере, но он терпит неудачу в сфере творческой деятельности. Писатель турецкого происхождения Зафер Шеноджак в своем сборнике афоризмов пишет несколько провокационно: «Среди них нет меня, потому что я потерял направление» (§enocak, 2001, s. 88).
Для Шеноджака поэзия Поля Целана - это важный указатель пути: в поэзии Целана обозначается не граница между двумя мирами, а порог, место перехода. Об этом Шеноджак пишет в цитированном выше афоризме: «Мышление становится домом, в котором собираются, объединяются и из которого вместе поют и стреляют» (2001, p. 88).
Образ дома используется здесь как точка отсчета мышления и речи, позволяющая задавать вопросы, обращая их вовне. Следовательно, не существует отдельных культурных областей, к которым принадлежит человек, но лишь воображаемые дома и другие социальные помещения, которые не характеризуются пограничными территориями и даже растворяют их.
Творчество современных немецкоязычных писателей не - немецкого происхождения характеризуется, согласно некоторым теоретикам (см. Hoffmann, 2006, s. 51ff), следующими особенностями:
1) наличием некоторых типичных элементов, порожденных опытом эмиграции, например, курсирование между двумя мирами, изображение путешествия и границ, но с перспективы культуры большинства - такова, например, семантика «дома» у Шеноджака. Отсюда следует, что актуальна не столько укоренённость в определенном месте, сколько опыт утраты, который затем сопровождается обретением новой идентичности. Экзистенциальное отношение к разным местам, как и многоязычие, становится основой существования.
2) проблема определения идентичности, связанная с утратой опыта - вот почему часто прозаические произведения написаны от первого лица, а в лирике характерна опосредованность субъективности.
3) очень часто читателю представлены лирические описания прошлого, нарратив воспоминаний и размышлений, при этом культивируется специфический язык памяти. Многие произведения Владимира Вертлиба, чье творчество описывает моя статья, представляют собой путешествие в собственное детство или изложение истории семьи (Kucher, 2008).
В своей статье я представляю роман Владимира Вертлиба как переходную веху от эмиграционной литературы как литературы, посвященной опыту эмиграции, к новой мировой космополитической литературе. Рассказанное в этом романе движение от эмиграции к писательскому труду я читаю через очки Михаила Эпштейна, беря за основу идею транскультурного измерения как конкретного образа жизни и конкретного жизненного принципа, что подразумевает творческий процесс «транскультурации» (Epstein, 2004). «Транскультурация» по Эпштейну означает процесс как пространственной, так и мнимой детерриториализации, включающий транснациональное движение, а также культурную и лингвистическую дислокацию.
«Промежуточные станции» Вертлиба я понимаю в этом смысле как один из этапов этого процесса, поданного как последовательность бесцельных переходов. Характерно, что последняя глава романа носит название «Выезд»: как говорит лирический герой другого романа Вертлиба, «Последнее желание», «человек живет постоянно в вечном времени» (2003, s. 69), всегда в «переходный период» (2003, s. 82).
В «Промежуточных станциях» только отец главного героя считает, что каждый последний переход ведет к цели. Что касается самого героя, то ему удается вырваться из ткани собственного рассказа только тогда, когда ошибочные поиски «настоящей родины» переходят в творческий процесс писательского труда, или как бы заменяются им. Писательский труд, по его собственным словам, хотя бы отчасти освободил Вертлиба от детских метаний: «С тех пор, как я начал писать и публиковать, для меня больше не встает вопрос о возможной эмиграции» (Malik, 2003, s. 22)
Первая самостоятельная публикация Вертлиба, его первый роман «Промежуточные станции», часто воспринимался как автобиография. Легко обнаружить внешние параллели между рассказанными историями и собственной биографией Вертлиба - ранняя эмиграция из СССР, десятилетний поиск Родины и извечная драма ребенка из маленькой семьи, которая не может никуда приехать. Таким образом, кажется естественным отождествлять лирического героя с самим автором и принимать описанные события и тон повествования за подлинные. Однако против такого прочтения сам Вертлиб всегда возражал.
Роман Вертлиба не исчерпывается, конечно, автобиографической темой, тем не менее, биография автора недвусмысленно помещена в центр повествования: «Израиль - Австрия - Италия - Австрия - Нидерланды - снова Израиль - снова Италия - снова Австрия - США и Австрия окончательно» (Vertlib, 2012, s. 13) - это реальные станции жизненной одиссеи молодого писателя. Однако, в отличие от путешествия мифологического Одиссея, цель этих путешествий постоянно изменялась. Причиной эмиграции, как признает писатель, было его еврейское происхождение (см. Breysach, 2010): чтобы избежать антисемитских репрессий, которые препятствовали самореализации, родители Вертлиба сумели в 1971 году, когда ему было 6 лет, уехать из Советского Союза, где не было никаких перспектив.
Чувство, что тебе нигде не рады, тебя не понимают и не принимают, сопровождало всё детство мальчика. В основе этих переживаний лежат воспоминания о депортации, сопровождаемой недвусмысленным проклятием сотрудницы американской иммиграционной службы, как о том свидетельствует дневник будущего писателя: «Желаю вашему самолету потерпеть крушение, намекала она, -- чтобы мне никогда больше не пришлось сталкиваться с вашей семьей» (Vertlib, 2005). Эти слова указывают на травму, которая заставляет жизнь казаться выживанием, а выживание случайностью. В случае Вертлиба это связано с травмой потомков, связанно также с историей родителей, выживших в ленинградской блокаде. Вот как об этом рассказывает сам Вертлиб: «Среди извращенных нелепостей судьбы -- то, что голодная блокада, инициированная нацистским руководством, скорее всего, спасла жизнь моим родителям. Если бы немецкие войска действительно заняли город осенью 1941 года, мои родители почти наверняка были бы убиты из-за еврейского происхождения. Таким образом, планам Гитлера по уничтожению моего родного города я, возможно, обязан своим существованием, ибо вероятность не умереть с голоду в Ленинграде была для еврея все же выше, чем не быть убитым на оккупированных нацистами территориях» (2012, s. 89).
Детство как кошмар, жизнь как постоянное чрезвычайное положение в изгнании и эмиграции: когда Вертлиб решил литературно изложить свои переживания детства и юности, со времени его эмиграции прошло почти 15 лет. То, что он описывал в «Депортации» и особенно в «Промежуточных станциях», осталось в прошлом и было отфильтровано памятью о том, что он сам когда-то пережил. Однако своё решение о повествовании от первого лица Вертлиб обосновывает тем, что травмы, нанесенные безродному подростку в те годы, были сильны и все еще болели. Однако его «я» стало теперь вымышленным «я», а реальный опыт - воображаемым, так в очерке Вертлиб объясняет наивную смелость своих ранних дневников: «Я старался запечатлеть все, что никогда больше не хотел забывать. Но то, что я должен был забыть, в конце концов все же забыл, а то, что я записал, вскоре перестало быть хроникой. Действительность показалась мне бесплодной и сухой поверхностью того, что я считал подлинной истиной. Не слишком трудно было докопаться до этой истины. Мне просто нужно было её изобрести. При этом я редко поддавался желанию записать события так, как мне хотелось бы их пережить. Жульничать я не собирался. Но воображение было делом первой важности. Иногда я пытался представить, что бы произошло, если в определенных ситуациях я реагировал бы по-другому. Затем я добавил сновидения или небольшие дополнительные рассказы. К реальности мира всегда относилось и сослагательное наклонение» (2012, р. 23).
Рассказчик в «Промежуточных станциях» ясно показывает, что его история о расстояниях и вымышленной современности организована в ретроспективе: «Сколько усилий стоило мне сцены, стоявшие перед моими глазами, организовать в сюжет» (1999b, s. 46) или: «То невообразимое, что случилось со мной в детстве, сегодня кажется отчужденным как киноплёнка в замедленном темпе» (1999b, s. 44). Уровень отражения в романе явно равен уровню взрослого: лирический герой рассказывает свою историю с нейтральной отдаленностью наблюдателя, как будто не может позиционировать себя по отношению к ней. При этом он выполняет специфическую работу памяти, которую определяет следующим образом: «Помимо субъективной и коллективной памяти есть еще более интересная, хотя и редко цитируемая: а именно "субверсивная" память. Она хранит в себе всевозможные забавы, обслуживает ожидания, делает головокружительные курбеты, но самое главное, она в сё никак не может определить себя - но в конечном итоге находит путь к так называемой истине» (Vertlib, 2001, s. 57).