Пауки и паутина в художественных мирах Л. Толстого и Ф. Достоевского
Нагина Ксения Алексеевна, доктор филологических наук, профессор Воронежский государственный университет Россия, г. Воронеж
Актуальность исследования обусловлена значимостью энтомологических мотивов в творчестве Л. Толстого и Ф. Достоевского, а также в русской литературе в целом. В художественной и философской системах Л. Толстого насекомые, имеющие «роевую» природу, чаще всего символизируют радость бытия. Иную семантику имеют пауки, включенные в свой сюжет, анализ которого особенно плодотворен на фоне изучения подобного сюжета в произведениях Ф. Достоевского, поскольку векторы этих сюжетов имеют диаметрально противоположные направления. Предметом исследования в статье служат инсектные мотивы, связанные с образом паука, у обоих писателей поддержанные его мифопоэтической природой. Два мотива, берущие начало в мифе об Арахне, - созидательный и разрушительный - в разной степени питают «паучью» топику Л. Толстого и Ф. Достоевского. В произведениях Л. Толстого на первый план выдвигаются созидательные мотивы, связанные с образом «паутины любви» - метафоры самоотвержения. В произведениях Ф. Достоевского, напротив, преобладают мотивы разрушительного характера: пауки выступают существами хтоническими, маркирующими темное начало в природе героев и связанными с темой бунта против Создателя. В этом свете особый интерес представляет точка пересечения траекторий движения художественной мысли писателей, в качестве которой выступают две притчи: о паутине из рассказа Л. Толстого «Карма» и о «луковке» из романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы». толстой достоевский притча паутина
Ключевые слова: Л. Толстой, Ф. Достоевский, энтомологические мотивы, хтонические мотивы, паук, паутина, миф об Арахне.
K. A. Nagina
SPIDERS AND THE WEB IN THE ARTISTIC WORLDS OF L. TOLSTOY AND F. DOSTOEVSKY
The relevance of the study is due to the significance of entomological motifs in the works of L. Tolstoy and F. Dostoevsky, and in Russian literature in general. In Tolstoy's artistic and philosophical systems, insects that have a «swarm» nature most often symbolize the joy of being. The spiders included in their plot have a different semantics, the analysis of which is particularly fruitful against the background of the study of such a plot in the works of F. Dostoevsky, since the vectors of these plots have diametrically opposite directions. The subject of the research in the article is the insectoid motifs associated with the image of the spider, supported by its mythopoetic nature in both writers. The two motifs that originate in the Arachne myth - creative and destructive - to varying degrees feed the “spider” topic of Tolstoy and F. Dostoevsky. In the works of L. Tolstoy, creative motifs associated with the image of the “web of love” - a metaphor of self-sacrifice - are brought to the fore. In the works of F. Dostoevsky, on the contrary, destructive motifs predominate: spiders are chthonic creatures, marking the dark beginning in the nature of the characters and associated with the theme of rebellion against the Creator. In this light, of particular interest is the point of intersection of the trajectories of the movement of the writers' artistic thought, which is represented by two parables: about the web from L. Tolstoy's short story “Karma” and about the “onion” from Dostoevsky's novel “The Brothers Karamazov”.
Keywords: L. Tolstoy, F. Dostoevsky, entomological motifs, chthonic motifs, spider, spider web, Arachne myth.
Бестиарий Льва Толстого не представим без насекомых, составляющих особый инсектный сюжет - контрапункт, соединяющий художественные и философские произведения писателя. Подавляющее большинство контекстов, в которых разворачивается этот сюжет, носит жизнеутверждающий характер. Даже такие «дионисийские» существа, как мухи, традиционно связанные с разложением и смертью, становятся у Толстого маркерами радости бытия в тот момент, когда демонстрируют свою «роевую» природу. Примерами тому являются эпизоды из повестей «Юность», «Семейное счастие», романов «Анна Каренина» и «Воскресение», а также дневниковые записи писателя. Художественное «поведение» мух и комаров в произведениях Толстого уже служило предметом нашего анализа [9], теперь очередь за пауками. «Инсектный» сюжет, разворачивающийся в произведениях Толстого, вписан в контекст русской литературы второй трети XIXвека. В первую очередь, его составляют произведения Ф.М. Достоевского, где насекомые, и в особенности пауки, связаны с противоположными по своей семантике темами и мотивами. Однако и здесь обнаруживаются «сцепления», в основе которых лежит не столько принцип отталкивания, сколько сближения - и эти моменты представляются наиболее плодотворными в анализе художественного диалога двух современников. Энтомологические мотивы в творчестве Достоевского не раз становились предметом исследования, на что указывает система ссылок в данной статье, в то время как подобные мотивы в творчестве Толстого незаслуженно обойдены вниманием ученых.
«Паутинный» сюжет возникает в творческом сознании Толстого в момент работы над второй повестью трилогии - «Отрочество». В 1853 году в качестве эпиграфа к ранней редакции главы «Девичья» (в окончательной редакции глава 18) он берет фрагмент из «Сентиментального путешествия» Стерна: «Если Природа так соткала свой покров благодати, что местами в нем попадаются нити любви и желания, - следует ли разрывать всю ткань для того, чтобы их выдернуть?» [13, т. 2, с. 366]. Эта метафора понадобилась Стерну для того, чтобы оправдать влечение своего героя Йорика к горничной «как чувство, не отделимое от всех прочих чувств, включая доброту» [10, с. 72]. В главе «Девичья» Толстой описывает сходную ситуацию: Николенька Иртеньев испытывает смешанные чувства к горничной Маше - юношескую влюбленность и эротическое влечение. С английским писателем его сближает «понимание “я” как чувствительности»: «Для Толстого “поток чувств”, не являясь нравственным, имел этическую функцию, потому что он сам по себе - пространство нравственное, организованное в соответствии с моральным идеалом» [10, с. 73], - комментирует связь Толстого и Стерна Д. Орвин.
Стерновский образ «паутины любви» оказался важен и близок Толстому. В 1856 году он вновь использует его и дополняет образом паука, прядущего нить. Речь идет о дневниковой записи, в которой писатель говорит о своих дружеских отношениях с Боткиным и Аполлоном Григорьевым: «... нашел записку от Васьки и Аполошки и ужасно обрадовался, как влюбленный. Как-то все светло стало. Да, лучшее средство к истинному счастию в жизни - это без всяких законов пускать из себя во все стороны, как паук, цепкую патину любви и ловить туда все, что попало, и старушку, и ребенка, и женщину, и квартального» [13, т. 46, с. 71]. Этот же образ появляется в дневнике Оленина в повести «Казаки». Дмитрий Оленин охвачен стремлением «жить для других», идеал для него - это «любовь» и «самоотвержение». И вот на пике этих чувств, сам влюбленный в Марьяну, в день сговора между ней и Лукаш- кой, он записывает в своем дневнике: «Много я передумал и много изменился в это последнее время. и дошел до того, что написано в азбучке. Для того чтоб быть счастливым, надо одно - любить, и любить с самоотвержением, любить всех и все, раскидывать на все стороны паутину любви: кто попадется, того и брать. Так я поймал Ванюшу, дядю Ерошку, Лукашку, Марьянку» [14, т. 3, с. 256].
В сходном контексте паук, правда, уже без паутины, появляется в «Отрывке дневника 1857 года». Толстой рассуждает о том, что «в человека вложена бесконечная не только моральная, но даже физическая бесконечная сила, но вместе с тем на эту силу положен ужасный тормоз - любовь к себе, или скорее память о себе, которая производит бессилие» [13, т. 5, с. 196]. Молодой мыслитель предлагает отказаться от этой силы, «спасаясь» «любовью к другим». И вот здесь возникает образ заключенного в темницу человека, который «остается с вечной памятью о себе». «И чем спасаться от этой муки?»» - вопрошает Толстой. «Он для паука, для дырки в стене хоть на секунду забывает себя. Правда, что лучшее, самое сообразное с общечеловеческой жизнью спасенье от памяти для себя есть спасенье посредством любви к другим; но не легко приобрести это счастье» [13, т. 5, с. 196].
Контекст очевиден: паук с его паутиной оказывается тем прядильщиком, который ткет свою паутину не для себя, а для других: его цель - отречение от своего «я», которое возможно только с помощью «забвения» - любви. Эта мысль, сформулированная Толстым в начале творческого пути, не оставляет его всю жизнь, о чем говорит образ паука в «Карме»: он вновь поддерживает ту же идею - «искоренения из себя заблуждения личности».
В «Карме», которая является переводом одноименного рассказа П. Каруса, Толстой пересказывает притчу о том, как Будда отправляет паука в ад, чтобы спасти разбойника Кандату. Тот ухватился за тонкую паутину и почти вылез из ада. Однако разбойник увидел, что вслед за ним по этой же паутинке вылезают и другие грешники. Он испугался, что паутинка оборвется под тяжестью всех этих людей, и тогда она действительно оборвалась:
«Паутина была так крепка, что не обрывалась, и он поднимался по ней все выше и выше. Вдруг он почувствовал, что нить стала дрожать и колебаться, потому что за ним начинали лезть по паутине и другие страдальцы. Кандата испугался; он видел тонкость паутины и видел, что она растягивается от увеличивающейся тяжести. <...> Кандата перед этим смотрел только вверх, теперь же он посмотрел вниз и увидел, что за ним лезла по паутине бесчисленная толпа жителей ада. <...> испугавшись, громко закричал: “Пустите паутину, она моя!” И вдруг паутина оборвалась, и Кандата упал назад в ад» [14, т. 12, с. 276].
Монах Пантака объясняет смысл этой легенды, отмечая, что всему виной «заблуждение личности», которое еще жило в Кандате: «.чем больше будет людей лезть по паутине, тем легче будет каждому из них. Но как только в сердце человека возникнет мысль, что паутина эта моя, что благо праведности принадлежит мне одному и что пусть никто не разделяет его со мной, то нить обрывается, и ты падаешь назад в прежнее состояние отдельной личности; отдельность же личности есть проклятие, а единение есть благословение. Что такое ад? Ад есть не что иное, как себялюбие, а нирвана есть жизнь общая» (курсив автора. - К.Н.) [14, т. 12, с. 277].
Так идея, сформировавшаяся в творческом сознании Л. Толстого в начале 1850-х годов и принявшая образ «паутины любви», связанной с идеей самоотречения, в 1894 году ложится в основу одной из «сказок в восточном духе», подтверждающей излюбленную толстовскую мысль - все мировые религии учат человека жить в любви и избавляться от себялюбия:
«Тот, кто делает больно другому, делает зло себе.
Тот, кто помогает другому, помогает себе.
Пусть исчезнет обман личности - и вы вступите на путь праведности» [14, т. 12, с. 277].
История о паутине, по которой пытался выбраться из ада разбойник Кандата, причудливым образом соединяет Толстого и Достоевского. Но не сам «паучий» сюжет - как известно, пауки Достоевского не просто не похожи на пауков Толстого - они связаны с прямо противоположными понятиями: толстовские любовь и самоотвержение сменяются страхом, смертью, ненавистью и сладострастием.
Пауки бытуют в произведениях Достоевского как реальные существа (чего, кстати, не бывает у Толстого) и как символические образы, связанные с определенными идеями. Один из самых ярких примеров - красный паучок, которого наблюдает Ставрогин в тот момент, когда происходит самоубийство девочки Матреши - жертвы его порочного любопытства и сладострастия. Он подозревает, для чего Матреша «вошла в крошечный чулан вроде курятника», но ничего не предпринимает для ее спасения: «Странная мысль блеснула в моем уме. Я притворил дверь - и к окну.. разумеется, мелькнувшей мысли верить еще было нельзя; “но однако”. (Я все помню). Через минуту я посмотрел на часы и заметил время. Надвигался вечер. Надо мною жужжала муха и все садилась мне на лицо. Я поймал, подержал в пальцах и выпустил за окно. <.. .> Затем взял книгу, но бросил и стал смотреть на крошечного красненького паучка на листке герани и забылся. Я все помню, до последнего мгновения» [4, т. 11, с. 18-19].
Этот же паучок возникнет в контексте сна Ставрогина о «золотом веке» человечества: «Это - уголок греческого архипелага; голубые ласковые волны, острова и скалы, цветущее прибрежье <...> Тут запомнило свою колыбель европейское человечество, здесь первые сцены мифологии, его земной рай. <...> Я поскорее закрыл глаза, как бы жаждая возвратить миновавший сон, но вдруг как бы среди яркого-яркого света я увидел какую-то крошечную точку. Она принимала какой-то образ, и вдруг мне явственно представился крошечный красный паучок <... Я увидел пред собою (О, наяву! Если бы это было видение!), я увидел Матрешу, исхудавшую и с лихорадочными глазами, точь-в-точь как тогда, когда она стояла у меня на пороге и, кивая мне головой, подняла на меня свой крошечный ку- лачонок. И никогда ничего не являлось мне столь мучительным!» [4, т. 11, с. 2 -22].
Паук, по замечанию Г.Г. Лукиановой, «своеобразный тотемический знак, которым отмечен Ставрогин» [6, с. 190]. Не случайно в воображении Лизы Тушиной он связан с огромным пауком: «Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться» [3, т. 10, с. 402]. В подобном контексте паук - символ злодеяния героя, «ужасного, грязного и кровавого» начала его души [6, с. 190].
Паук, как и насекомые вообще, связан у Достоевского с идеей сладострастия. Первым из его героев разврат с образом паука соединяет «Подпольный Человек». «Насекомым - сладострастье!» [4, т. 14, с. 99] - декламирует Дмитрий Карамазов, делая особый акцент на этой строчке из оды Ф Шиллера «К Радости». И себя он причисляет к «злым насекомым», подобно паукам, высасывающим кровь из своих жертв, - к клопам. И происходит это в тот момент, когда к к нему приходит Катерина Ивановна просить за отца: «Раз меня фаланга укусила, я две недели от нее в жару пролежал; ну вот и теперь вдруг за сердце, слышу, укусила фаланга, злое-то насекомое <...> а я клоп. И вот от меня, клопа и подлеца, она вся зависит.» [4, т. 14, с. 105].