Украшения девушки представлены парой ушных серег (якут. ытарга) и плоской шейной медной гривной (якут. кылджы): серьги имеют форму знака вопроса с нанизанными на проволочную основу чередующимися тремя белыми бусинами и двумя медными пронизками, причем одна серьга заметно больше другой (/-1 = 5,2 см, 1-2 = 6,1 см) (рис. 5, 4, 5). В основном они типичны для большинства якутских женских захоронений ХУП-ХУШ вв. и считаются наиболее архаичными. Данная гривна, по классификации И. В. Константинова и А. И. Саввинова, относится к третьему типу (пластинчатых), выполнена методом листовой чеканки, имеет орнамент на лицевой стороне (5 листа = 0,3 см, ё обруча = 21 см) (рис. 5, 2). Именно такие гривны в XIX в. становятся неотъемлемой частью главного традиционного якутского женского украшения - илин-кэлин кэбикэр (с якут. - нагруднонаспинное украшение) и в качестве самостоятельного атрибута в Централь-ной Якутии использовались уже редко [Константинов, 1971, с. 77-82; Савнинов, 2001, с. 33-39, 44-46].
Рис. 4. Тысагастаах, парное захоронение ребенка 4-5 лет и взрослой женщины, не являющихся родственниками
Рис. 5. Вещи и украшения из погребений Ыарыылаах (Ы) и Тысагастаах (Т): 1 - чорон для кумыса на вставной конусной ножке в двух проекциях (а - снаружи, б - изнутри) (Ы); 2 - пластинчатая шейная гривна (Ы); 3 - петлеобразная гривна с четырьмя изгибами (Т); 4, 5 - ушные серьги (Ы); 6-9 - ушные серьги (Т); 10 - нож в рукояти (Ы); 11 - кытыйа (Ы); 12 - кытыйа (Т); 13 - украшение «кыабака симэхэ» (Ы); 14 - украшение «кыабака симэхэ» [без масштаба] (Т)
Отсутствие в могильном заполнении углей говорит о том, что процесс погребения происходил в летне-осенний период, при этом лиственница, из которой были сделаны части могильной конструкции, по всей видимости, была заготовлена зимой: на месте продольного распила просматривается характерно ровная структура, без волнистости [см.: Степанов, 2007]. Добротная сработанность плах позволяет сделать вывод, что процесс изготовления гроба был неспешным либо выполнялся опытным мастером. Прочность конструкции получена в результате плотной подгонки концов плах в подготовленные пазы, сам гроб собирали непосредственно в яме. При этом отдельные огрехи все же имелись: зазор между крышкой и западной боковой стенкой прикрыли дополнительной плашкой, также для придания большей устойчивости поставили еще один пикет с юго-восточной стороны к двум имеющимся. Вмещающая сухая супесчаная почва обеспечила достаточно приемлемую сохранность захоронения, поэтому в этой связи становится не совсем ясным отсутствие хоть каких-либо деталей одежды мальчика на фоне заметно различаемых элементов в наряде девушки.
В отличие от вышеупомянутых памятников, где погребенные совсем не являлись друг другу родственниками («Верховье речки Танда») или могли быть ими с низкой степенью вероятности («Ат-Дабан III»), в настоящем случае исследователями установлено, что девушка и мальчик приходятся друг другу родными сестрой и братом [The genetics of kinship ... , 2016, p. 58]. Точная причина смерти не ясна, никаких травм, увечий, переломов и иных явных воздействий внешнего характера, как и различимых признаков туберкулеза не зафиксировано [Кирьянов, 2011, с. 31].
Надо отметить, что анализ сохранившихся мягких тканей в паховой области показал, что погребенная девушкой являлась девственницей [Crubezy, 2010, р. 122], на что дополнительно указывает и ее украшение кыабака симэхэ, относящееся к наиболее уникальным. Подобный наряд одевался невестой перед приходом в дом будущего мужа, символизируя девственную чистоту избранницы, ее здоровья (в более узком смысле - оберегал лоно девушки, женщины от вмешательства злых духов) [Слепцов, 1989, с. 36]. Подобные украшения отсутствуют у других соседствующих народов Сибири, хотя им была известна идея украшать натазники бисером, бусами или ровдужной бахромой [Пекарский, 1959, стлб. 1351; Константинов, 1971, с. 70-71; Саввинов, 2001, с. 59-61].
Памятник Тысагастаах
Погребение расположено в 3 км к северу от современной коневодческой базы «Кубалаах» («Кубалах»), на правом берегу р. Дулгалаах (180 км от устья) и приурочено к его притоку - ныне высохшему ручью Урдюк- Артык. Этимология местности связана с якутским понятием «тысагас» - так называют молодняк крупного рогатого скота обоих полов в возрасте одного-двух лет [Пекарский, 1959, стлб. 2961], что, вероятно, связано с хозяйственной деятельностью местного населения.
На глубине 70 см от уровня дневной поверхности выявлено совместное захоронение ребенка 4-5 лет и женщины (возраст не установлен в силу плохой сохранности костяка) в двойном гробу (якут. тэбиэх): внешняя гробо- вина сложена из двусторонне тесаных лиственничных плах (l = 221 см, b = 80-90 см, h = около 40 см) и скреплена по центру поперечной плахой со сквозными отверстиями по краям, которые насажены на стоящие по краям пикеты, образуя своеобразный замок. Внутри гробовины находится ящик- гроб типа холбо, который также изготовлен из плах (l = 196 см, b = 61-72 см, h = около 30 см) и тоже скреплен уже двумя поперечными плахами - замками, вставленными отверстиями на вертикально стоящие пикеты. Эти конструктивные особенности заметно напоминают традиционные захоронения воздушного типа, называемые по-якутски арангасы, т. е. могильные лабазы на столбах или деревьях [Пекарский, 1959, стлб. 189], в которых практически всегда присутствуют аналогичные крепежные элементы, как, например, специальные четырехугольные рамы из параллельных брусьев для устойчивости гроба на поверхности [Бравина, Попов, 2008, с. 74-76].
При снятии крышки гроба выяснилось, что все внутрикамерное пространство заполнено сплошным льдом, поэтому потребовалось время для расчистки. В ходе работ отмечена плохая сохранность как самих останков погребенных, так и сопроводительного материала - предметов и фрагментов одежды (рис. 4). Костяк женщины длиной 144 см расположен справа, а ребенка, длиной 98 см, - слева. Оба ориентированы головами на запад, тела покоятся на спине, руки чуть согнуты в локтях, кисти рук расположены на поясе или бедрах, левая нога женщины вытянута, а правая согнута в колене. Вероятно, оба умерших были положены на подстилку из лошадиной (?) шкуры, так как отмечены отдельные ее обрывки. У темени обоих костяков обнаружены круглые серебряные пластины (й1 = 12,2 см, й2 = 8,9 см) с при-паянными медными кружочками в центре и парными отверстиями по краям для пришивки - туосахта (якут. досл. - белое пятно на лбу животного) [Пекарский, 1959, стлб. 2830], которые часто являются составной частью головного убора, нашиваемой обыкновенно на лобную часть и выполняющей функцию украшения-оберега [Гаврильева, 1998, с. 20].
Тело ребенка было завернуто в продымленную кожу (вероятно, конскую). При этом каких-либо деталей, фрагментов его одежды или украшений не зафиксировано, за исключением нескольких бусин. В ногах ребенка располагалась чаша кытыйа (И чаши = 3,5 см, й венчиковой части = 22 см), с нанесенным по краю арочным орнаментом (рис. 5, 12), а также 6 конских ребер (по-видимому, остатки тризны) [Бравина, 2013, с. 7]
Головной убор, судя по сохранившимся фрагментам, представлен меховой шапкой (к сожалению, состав меха не определен) чепчиковидного покроя с рожками (якут. муостах бэргэИэ), которыми обычно украшались праздничные и обрядовые экземпляры [Гаврильева, 1998, с. 20-21]. Сама покойная была облачена в соболиную шубу до колен мехом наружу (якут. сангыйах), полы которой дополнительно оторочены мехом и обшиты бусинами и бисером, без ворота, с запахом слева направо, с пуговицами из трех крупных бусин. Под шубой - ровдужное пальто до колен (якут. сон) с разрезами по бокам и оторочкой полов бисерной вышивкой [Бравина, 2013, с. 6]. Пальто подпоясывалось кожаным поясом с медной пряжкой подпрямоугольной формы с язычком. Дополнительным украшением пальто (еттюк симэхэ) служили семь медных литых подвесок треугольной формы, каждая с пятнадцатью сквозными отверстиями и восемью петлеобразными изгибами внизу (I подвески = 6 см, Ь основания = 5,8 см). Они крепились по краям одежды с помощью кожаных шнурков с нанизанными на них бусинами черного и голубого цветов. Дополнительно к этому, вероятно, добавлялась ажурная медная пластина вытянуто-овальной формы с ромбовидным отверстием в центре (I = 5,4 см, Ь = 4,5 см). Аналогичные же подвески зафиксированы И. В. Константиновым в женском погребении в местности Ампаардаах в Мегино-Кангаласском районе в качестве украшения нарядной шубы [Константинов, 1971, с. 205, табл. XIX, 2, 3].
Натазники (сыалдьы) были изготовлены из обработанной конской шкуры, ноговицы (сутуруо) состояли из двух частей: верхней - конской шкуры мехом наружу, и нижней - обработанной; обувь (торбаза) из обработанной конской кожи без декорирования. Натазники сохранились частично: отмечены лишь три медных кольца, пришитые к нижним краям раструбов для подвязывания ноговиц, сами же ноговицы в нижней части украшены вертикальной узкой полоской бисера (характер орнамента не ясен).
Украшение кыабака симэхэ представлено кожаным поясом шириной около 5-6 см, вышитым бисером голубого, черного, белого цветов и одеку- ем голубого цвета, с нижнего края которого свисает 18 металлических цепочек разного состава и длины (рис. 5, 14). К сожалению, оно сохранилось очень плохо, тем не менее можно предположить, что центральная часть украшения состоит из 4 цепочек, из которых звеньями в каждой являются четыре (в одном случае - три) ажурные литые медные пластинки (размер одной пластинки - 2^3 см), соединенные между собой кожаными шнурками и увенчанные на конце четырьмя медными ажурными кольцами. Цепочки остальной части украшения (12 шт.) характеризуются последовательностью двух аналогичных ажурных пластинок, также соединенных между собой кожаными шнурками, где к каждой нижней пластинке прикреплены сразу два попарно идущих ряда двух отдельных спаек, состоящих из трех медных колечек каждая (I спайки = около 3 см, Ь = 1,1 см, й одного колечка = 0,5 см). Данные спайки в отдельных случаях скреплены между собой кожаными шнурками, горизонтально продетыми в соседние отверстия [Бравина, 2013, рис. 6].
Из предметов отмечаются шейная гривна, серьги, нож, а также коготь хищной птицы на кожаном шнурке, обнаруженный у подбородка, служащий, вероятно, оберегом (по современным представлениям, вылечивающим от кожных болезней). Гривна изготовлена из перекрученного медного дрота круглого сечения и имеет с передней части четыре петлеобразных изгиба, образующих каплевидные отверстия (рис. 5, 3). Концы гривны загнуты наружу в небольшие петельки, для завязки (5 дрота = 0,7 см, й обруча = 19 см) [Бравина, 2013, рис. 4]. Подобные гривны имеют значительный интерес, однако среди специалистов так и нет общего мнения об их датировке и происхождении [Дьяконова, 1958, с. 179-186; Константинов, 1971, с. 77-80; Саввинов, 2001, с. 44-46; Савинов, 2013, с. 64, рис. III].
Серьги представлены четырьмя типичными экземплярами в виде «знака вопроса» разной величины: одна миниатюрная (I = 2,7 см) с одной белой бусиной (й =0,7 см), одна - средней (I = около 4,5 см) с одной белой и двумя черными бусинами (й = 1-1,2 см), и две - одинаковой длины (I = 8,2 см) с четырьмя белыми и тремя черными бусинами (й = 1,0-1,2 см) [Бравина, 2013, рис. 3]. Возле правого уха лежали «длинная» и «средняя» (рис. 5, 7, 8), возле левого - «длинная» и «миниатюрная» (рис. 5, 6, 9). Слева от женщины в районе поясницы зафиксирован нож (I ножа = 15 см, I клинка = 10 см) в кожаных ножнах с декором из бисера, к сожалению, сохранившихся фрагментарно.
Предположение, что погребенные в силу своего возраста могли приходиться друг другу матерью и ребенком, не подтвердилось. Как показали генетические исследования, вероятность этого очень низка [The ancient Yakuts ... , 2015, p. 4, 6], что, конечно же, вызывает более пристальный интерес и дискуссию касательно причины такого совместного захоронения. Явные обстоятельства смерти женщины и ребенка не установлены.
Анализ и обсуждение
В настоящее время имеющихся данных по парным захоронениям у якутов явно недостаточно, чтобы делать какие-то определенные выводы или заключения об этом обряде, поэтому мы лишь подведем промежуточный итог их изучения. Статистический подсчет исследованных якутских погребений показывает, что коллективный обряд захоронения (в том числе и парный), видимо, не являлся типичным для большинства населения и применялся в исключительном порядке, связанном с какими-то чрезвычайными обстоятельствами. Поэтому пока можно говорить о преимущественно персональном характере погребального комплекса у якутов, когда каждому усопшему отводилось его конкретное место и предназначался соответствующий его социальному положению обряд захоронения. Косвенно это подтверждают и другие материалы, как, например, известные на сегодняшний день воздушные захоронения - арангасы, которые все без исключения являются индивидуальными, так и наиболее ранние якутские грунтовые погребения XrV-XVII вв. [Бравина, Попов, 2008, с. 274-284; Мир древних якутов ... , 2012, с. 66-69; Бравина, Дьяконов, 2015, 27-28]. Известный у якутов обряд захоронения человека с конем, судя по раскопкам таких памятников, только в одном случае сопровождался их совместным положением в могильной яме (в местности Эмис Усть-Таттинского наслега Таллинского района Якутии) [Попов, Николаев, 2008, с. 206], обычно же они располагались друг от друга на некотором отдалении.
Важным аспектом является то, что из семи парных захоронений близкое родство доказано только для одного памятника (Ыарыылаах), во всех остальных такая связь или вовсе отсутствует, или маловероятна. Из коллективных захоронений доказательное родство погребенных по материнской линии установлено тоже только для одного объекта - Шаманское дерево I (или Охтобут) [Мир древних якутов ... , 2012, с. 102-105]; по двойным ярусным такие исследования не проводились. Повторимся, что пока этих данных недостаточно, чтобы делать какие-то выводы, потому что все они могут оказаться частными случаями. Но сам факт нахождения в одном гробу или яме людей, не связанных друг с другом близкими кровными узами, свидетельствует, на наш взгляд, о сохранении в период совершения погребения пережитков (традиций) патриархального рода - а$а yyha (с якут. - отцовский род) или ийэ-yyha (материнский род), как в случае с Ат-Дабан III, который представлял собой группу родственных семей, объединенную экзо-гамным запретом до девятого колена, т. е. имевших в отдаленное время единого предка [Якуты (Саха) ... , 2013, с. 88-90]. «Хотя и одного происхождения, но не родственники по крови и телу» [Серошевский, 1993, с. 419]. Вероятно, еще до конца XVII в. такое «родство по памяти» было достаточно ощутимым и играло определенную роль во взаимоотношениях, но уже в XVIII- XIX вв. ведущее положение социально-экономической ячейки общества стала занимать форма малой семьи, когда контакты с дальними родственниками практически сошли на нет [Слепцов, 1989, с. 59-64], однако в рамках погребальных церемоний такого полного отчуждения не произошло.