В романе «Братья Карамазовы» поэтика Достоевского достигла полноты своих дифференциальных признаков. Соответственно, корреляция сюжет-асюжетное пронизала здесь буквально все поры художественной ткани. Отсюда - по-достоевски типичная деталь события произведения, как-то: «Мите же вдруг, он помнил это, ужасно любопытны стали его (судебного следователя - Л. Т.) большие перстни, один аметистовый, а другой какой-то ярко-желтый, прозрачный и такого прекрасного блеска. И долго он потом еще вспоминал, что эти перстни привлекали его взгляд неотразимо даже во все время этих страшных часов допроса, так что он почему-то все не мог от них оторваться и их забыть, как совершенно неподходящую к его положению вещь» [10, т. 14, с. 412]. Отсюда же - наиболее общие составляющие векторы основного события романа, где отцеубийца как бы неоднозначно тот, кто убил отца; где тот, кто убил отца, убил его как бы не сам и остается до поры до времени вне подозрений даже у самого себя; где тот, кто не сам убил отца, сходит с ума от этого «ужасного, безобразного и вдруг понятого с обеих сторон», которое сводит с ума своей немыслимостью.
Как бы вне поля нашего зрения оказались два романа пятикнижия: «Бесы» и «Подросток». Намеренного изъятия тут не было. Не было и некого игнорирования этих романов во имя искусственной цельности концепции. Все гораздо проще и сложней одновременно.
Однажды темная еще догадка приковала наше внимание к тем трем романам пятикнижия, художественные особенности которых действительно послужили достаточным референтным материалом, в котором рельефно обнаруживались дифференциальные признаки поэтики Достоевского. Почему такой степенью референтности не обладали романы «Бесы» и «Подросток» - тогда вопрос об этом даже не возникал. Он возник позже в контексте уже сложившейся концепции.
А именно. Обратило на себя внимание то обстоятельство, что романы «Бесы» и «Подросток» создавались тогда, когда в активе театра Островского уже была «Снегурочка», но еще не было «Бесприданницы». Иначе говоря, роман «Братья Карамазовы», явивший поэтику Достоевского во всей полноте ее дифференциальных признаков, увидел свет как бы уже по итогам развертывания парадигмы субъективности от этноса к индивиду в театре Островского.
Романы «Преступление и наказание» и «Идиот», по времени создания предшествовавшие всему обозначенному периоду, отличались при этом от романа «Братья Карамазовы» тем, что в них эпизодически обнаруживались элементы по типу deus ex machina, когда наличествующая вербальность не была мотивирована принадлежностью какому-либо субъекту имярек (автору, рассказчику, персонажу), выпадая из характерной вербальности романов как нечто ей чужеродное. Конкретно речь идет о том, что в первых двух романах пятикнижия, в отличие от последнего, отсутствует фигура рассказчика и в них при этом возникают пассажи немотивированного монологического повествования, как-то: «…можно было бы и еще много рассказать из всех историй и обстоятельств, обнаружившихся по поводу этого сватовства и переговоров; но мы и так забежали вперед, тем более что иные из обстоятельств являлись еще в виде слишком неопределенных слухов» [Там же, т. 8, с. 43]. Кто этот «мы»? Кому принадлежит этот голос? Осведомленность, самоуверенность этого «мы» выглядит более чем странно на фоне проблем с эксплицируемостью события произведения в целом и в сравнении с муками несказанности, терзающими его главных героев.
Островский и Достоевский, надо полагать, настолько совпали «в моменте времени», что deus ex machina прямо или косвенно преследовало поэтику Достоевского до тех пор, пока в театре Островского не совершилось развертывание парадигмы субъективности от этноса к индивиду. Так что хотя в романах «Бесы» и «Подросток», то есть в период между двумя первыми романами пятикнижия и его последним романом, повествование от лица хроникера и главного героя обеспечивало субъектную отнесенность вербальности на любом ее участке, в обоих случаях это произошло за счет вторичной монологизации (вторичной - по сравнению с традиционной, Достоевским же разблокированной). В результате «Бесы» и «Подросток» оказались сюжетными романами сильной экспликации.
В отличие от традиционной, вторичная монологизация обязана своим происхождением субъекту имярек, отличному от автора. В результате сюжет и экспликация стали обслуживать реплики персонажей в части их обстоятельств говорения-понимания, а значимость обстоятельств говорения-понимания не только не уступала значимости реплик, но могла также превосходить таковую. Вот характерный фрагмент из романа «Подросток»:
«- Посмеете ли вы сказать, - свирепо и раздельно, как по складам, проговорил он (молодой князь Сокольский - Л. Т.), - что, брав мои деньги весь месяц, вы не знали, что ваша сестра от меня беременна?
- Что? Как! - вскричал я, и вдруг мои ноги ослабели, и я бессильно опустился на диван. Он мне сам говорил потом, что я побледнел буквально как платок. Ум замешался во мне. Помню, мы все смотрели молча друг другу в лицо. Как будто испуг прошел по его лицу; он вдруг наклонился, схватил меня за плечи и стал меня поддерживать. Я слишком помню его неподвижную улыбку; в ней были недоверчивость и удивление. Да, он никак не ожидал такого эффекта своих слов, потому что был убежден в моей виновности» [Там же, т. 13, с. 235-236].
Здесь очевидна востребованность экспликации пара- и экстравербальных обстоятельств говорения-понимания субъекта имярек, что станет главной особенностью прозы Чехова, которая, в свою очередь, создаст оптимальные условия для театра Чехова, выделит его из себя.
Так обозначился своего рода алгоритм поэтики XIX века, конкретное содержание которого заключалось во взаимной обусловленности поэтики Островского, Достоевского и Чехова. Вместо заключения
«Чехов, несомненно, знал Достоевского, и, по-видимому, знал основательно и глубоко. Это знание выразилось не столько в суждениях о Достоевском (весьма красноречивых, но немногочисленных), сколько в формах искусства, в формах прямых или скрытых цитат, парафраз и особенно в формах литературной пародии», - писал в 1977 году М. П. Громов. Ниже в статье читаем следующее: «Влияние Достоевского было, вероятно, сильнейшим из всех, какие пережила читающая Россия в том поколении, которому принадлежит чеховский персонаж, и было бы странно, если бы Чехов, раскрывая природу и происхождение человеческих мнений, не отразил бы Їидею? Достоевского в сознании и слове своего персонажа <...> роман Достоевского стал настольной книгой чеховского персонажа» [5].
Являясь сегодня одним из самых распространенных (даже вопреки своей крайней неопределенности), понятие дискурс не было таковым в период активной научной деятельности М. П. Громова. Позволим себе интерпретировать слова ученого с использованием указанного понятия, но на основе предложенных нами дефиниций.
Если первый процитированный фрагмент статьи, по определению, имеет отношение к функционированию дискурса в области художественного мышления вербального типа, то второй процитированный фрагмент имеет отношение к обычному вербальному мышлению. Соответственно, в первом случае речь идет о взаимодействии особого типа дискурсов, называемых поэтикой и принадлежащих особого типа субъектам имярек, каковыми являются художники, тогда как во втором случае речь идет о взаимодействии обычных дискурсов обычного вербального мышления обычных субъектов имярек, к которым в равной мере отнесены как персонажи, так и читатели.
Иными словами, поэтика Чехова зафиксировала факт беспрецедентной тотальной активизации дискурса в постдостоевский период.
Вербальные последствия феномена уже для постчеховского периода в истории литературы вполне адекватно охарактеризует Вл. Ходасевич. «Поэтика прошлого века, - писал Вл. Ходасевич, - не допускала одержимости словом; напротив, требовала власти над ним. Поэтика современная, доходящая порой до признания крайнего словесного автономизма и во всяком случае значительно ослабившая узлы, сдерживавшие Їсловесную стихию?, дает Цветаевой возможности, не существовавшие для Ростопчиной. Причитания, бормотание, лепетание, полузаумная, полубредовая запись лирического мгновения, закрепленная на бумаге, приобретает сомнительные, но явочным порядком осуществляемые права» [20, с. 730].
Постскриптум
В 1967 году увидела свет известная статья Ю. Кристевой «Разрушение поэтики». Известность этой статьи, открывавшей миру Бахтина через истолкование его концепции поэтики Достоевского, связывается с авторским понятием интертекстуальности, хотя в статье постоянно фигурирует традиционное для французского языка понятие дискурса.
«Часто невозможно установить, кто употребил то или иное слово первым и тем более - придал ему достоинство термина. ЇИтнертекст? в этом смысле - счастливое (или несчастное) исключение. Слово было произнесено Юлией Кристевой. Это вспоминают часто. Несколько реже вспоминают о том, что Кристева очень давно отреклась от авторства, так как термин был буквально выхвачен у нее из рук и совершенно переиначен» [22]. Не вдаваясь в подробности «отречения» Ю. Кристевой и соглашаясь с И. Шайтановым, фрагмент статьи которого мы только что процитировали, в части обозначенной им причудливости судеб авторских понятий, мы обращаем внимание на то, сколь причудливой оказалась судьба бахтинской концепции слова во франкоязычной интерпретации Ю. Кристевой.
«Слово - вот русское выражение, которым пользуется Бахтин для обозначения интересующей его языковой реальности. Его первое, прямое и обиходное значение - это Їслово? как семантическая единица языка, и именно так мы его перевели: le mot; однако изредка, приобретая при этом легкую архаическую или метафорическую коннотацию, оно употребляется со значением Їдискурс?», - писала Кристева. По мысли автора «Разрушения поэтики», у Бахтина «выражение Їсознание? то и дело связывается с термином Їдискурс? (Їречь?), как бы уточняясь с его помощью», а «текст Достоевского предстает перед нами как столкновение различных дискурсных инстанций - как противостояние дискурсов» [12, с. 465-466, 468].
Надо полагать, понятие интертекстуальности возникло у Кристевой в силу практической необходимости отличить то, что для автора обозначалось этим словом, от того, что во французском языке означало слово discours, то есть от речи.
Но в какой-то момент (и возможно - благодаря именно этому франкоязычному казусу) ограниченное рамками терминов французской грамматики слово дискурс стало стремительно распространяться в самые разные области знаний и практик. При этом экстраполировании слово оказалось способным выдержать весь груз многозначности узуса и общей неопределенности значения. Выдерживать груз такой многозначности и неопределенности слово могло только благодаря объективно сильной и субъективно неустранимой константе.
Константа дискурса обеспечена вербальным мышлением, жизнеспособность которого обязана именно дискурсу, тогда как язык является условием, а речь - формой существования вербального мышления. Именно эта константа позволила понятию дискурса выйти за пределы французской грамматики. Она же служит основанием для дифференцирования дискурсов по их принадлежности той или иной области знаний и практик: отсюда - достаточная комфортность понятий политический дискурс, информационный дискурс, научный дискурс и так далее и тому подобное.
Художественное мышление вербального типа также обладает своим дискурсом, который иначе называется поэтикой. Так что объявленное «разрушение поэтики» не могло состояться по определению. По тем же основаниям не могла состояться и «смерть автора» [1], объявленная в том же 1967 году и фигурально отражавшая суверенность события художественного произведения вербального типа, его независимость от личности художника.
Список литературы
1. Барт Р. Смерть поэта // Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989. С. 384-391.
2. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия, 1979. 320 с.
3. Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского [Электронный ресурс]. URL: http://odinblago.ru/filosofiya/berdyaev/ berdyaev_mirosozerc_dosto/ (дата обращения: 07.07.2013).
4. Гончаров И. А. Очерки. Статьи. Письма. Воспоминания современников. М.: Правда, 1986. 592 с.
5. Громов М. П. Скрытые цитаты (Чехов и Достоевский) [Электронный ресурс]. URL: http://www.chekhoved.ru/ index.php/library/sborniki/37--1977/159-chekhov-dostoevskiy (дата обращения: 01.07.2013).
6. Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984. 400 c.
7. Добролюбов Н. А. Забитые люди [Электронный ресурс]. URL: http://az.lib.ru/d/dobroljubow_n_a/text_0200.shtml (дата обращения: 12.07.2013).
8. Добролюбов Н. А. Луч света в т?мном царстве [Электронный ресурс]. URL: http://az.lib.ru/d/dobroljubow_ n_a/text_0040.shtml (дата обращения: 12.07.2013).
9. Добролюбов Н. А. Темное царство [Электронный ресурс]. URL: http://az.lib.ru/d/dobroljubow_n_a/text_0180.shtml (дата обращения: 12.07.2013).
10. Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Л.: Наука, 1972-1990. Т. 3. 541 с.; Т. 6. 421 с.; Т. 8. 509 с.; Т. 13. 445 с.; Т. 14. 507 с.; Т. 28. Кн. 2. 608 с.
11. Жожикашвили С. Заметки о современном достоевсковедении [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/ voplit/1997/4/gog.html (дата обращения: 06.06.2013).
12. Кристева Ю. Разрушение поэтики // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму. М.: Прогресс, 2000. С. 458-483.
13. Лакшин В. Я. Мудрость Островского // Островский А. Н. Сочинения: в 3 т. М.: Художественная литература, 1987. Т. 1. С. 5-30.
14. Мартине А. Основы общей лингвистики // Новое в лингвистике. М.: Издательство иностранной литературы, 1963. Вып. 3. С. 366-566.
15. Островский А. Н. Сочинения: в 3 т. М.: Художественная литература, 1987. Т. 1. 527 с.; Т. 3. 527 с.
16. Потебня А. А. Теоретическая поэтика. М.: Высшая школа, 1990. 344 с.
17. Торопова Л. А. Романы Достоевского «Преступление и наказание», «Идиот», «Братья Карамазовы»: проблемы и опыт филологического анализа // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2013. № 8 (26). Ч. 1. С. 163-174.
18. Торопова Л. А., Хромова И. А. Дискурс в театре Чехова // Творчество писателя и литературный процесс. Слово в художественной литературе, стиль, дискурс: межвузовский сборник научных трудов. Иваново: ИвГУ, 1999. С. 50-59.
19. Торопова Л. А., Хромова И. А. Некоторые особенности поэтики Островского («Свои люди - сочтемся» и цикл о Бальзаминове) // Филологические штудии: сборник научных трудов. Иваново: ИвГУ, 2000. Вып. 4. С. 19-27.
20. Цветаева Марина. Стихотворения и поэмы. Серия «Библиотека поэта». Л.: Советский писатель, 1990. 800 с.
21. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. М.: Наука, 1978. Т. 12. 400 с. Письма: в 12 т. М.: Наука, 1976. Т. 3. 575 с.; М.: Наука, 1977. Т. 5. 679 с.; М.: Наука, 1978. Т. 6. 775 с.; М.: Наука, 1979. Т. 7. 816 с.