Кроме того, отмечены примеры существительных муж. рода с нулевой флексией, которая встречается у слов со значением меры (алтын) и у заимствованных слов с собирательным значением (ис киргиз, от калмак).
В отличие от имен муж. рода, которые еще не демонстрируют принципиального выбора окончаний, диктуемого твердостью / мягкостью согласного основы, имена жен. и ср. родов в этом случае являют однозначное написание. Так, имена *в-основы в род. падеже имеют нулевое окончание: с пив и с пьяных браг явки (П, 53), с служивых кабал (П, 92), восмьсот скоб судовых (РI, 217), за пятнатцат гривенок (РI, 217 об.), бечев купить (РII, 94), тогда как флексию -ей имеют имена с древней основой на *i: всяких крепостей (П, 92), судовых снастей (РII, 94). Варьирование не затронуло эти имена, так как на них ориентировались складывающиеся формы муж. рода.
Следующие три падежа (дат., твор. и местн.) претерпевали в языке изменения одного характера, и результаты, возникшие в итоге этих процессов, также совпали. Окончания, которые постепенно принимали имена в данных падежах, изначально принадлежали словам с *в-основой. Считается, что унификация здесь началась с дат. и местн. падежей, затем коснулась твор. падежа и завершилась в целом к концу XVII века.
Аналогичная ситуация отражается и в томских памятниках с той лишь разницей, что замена на флексию с -а последовательно фиксируется прежде всего у имен муж. рода в местн. падеже. На то, что местн. падеж характеризуется значительной степенью подверженности процессу унификации во мн. числе, указывает следующий факт: все имена муж. рода, встретившиеся в этом падеже, пишутся исключительно с -а: в казаках (РI, 114 об., 116 об.; РII, 66 об.), в десятниках (РI, 120 об., 140 об., 141 об.), в пятидесятниках (РI, 134 об., 140 об.), при дьяках (П, 1) -- с *o-основой; в сторожах (РI, 120 об., 121, 146, 169 об.), в вожах (РII, 105 об.) -- с *jo-основой. Помимо этого, окончание -ах встречается у имен *i-основ жен. рода и Pluralia tantum: в тех росписях (РII, 112 об.), в Чатах убили (РII, 1), которые также принимали его у имен с *в-основой.
Несложно заметить, что в данном падеже процесс затронул имена, основа которых заканчивается на -г, -к, -х и мягкие согласные (а также шипящие и -ц, которые постепенно отвердевали). Однако говорить об окончательном развитии данной флексии все же не приходится в силу наличия, например, такого написания -- в служивых людех (РII, 27 об.).
В дат. падеже окончание -ам распространено, конечно, у имен с *в-основой (как на твердый, так и на мягкий согласный): чатцким мурзам на корм (4 раза), томского города головам (2 раза), взяты к тюрмам (РI, 169 об.), к мелницам (3 раза), ко государевым житницам (8 раз); к прежним их дачам (РI, 1; РII, 95 об.), к торговым баням (РI, 202 об, 211 об.). Новое окончание лишь в единичных случаях встречается у слов муж. рода с основой на *o мягкой разновидности и у слов с основой на *i: к трем рублям (РII, 122об.), по росписям (П, 89).
В остальных случаях наблюдаются еще старые флексии: доходом (2 раза), ружником (15 раз), казаком (7 раз), человеком (10 раз), десятником (10 раз), плотником (3 раза), заклатчиком (7 раз) -- с основой на *o; иноземцом (РI, 199 об.), киргиским князцом (РII, 97 об.), товарыщем его (РII, 111) -- с мягкой основой *jo. Исконные окончания сохраняют и имена с основой на *i, некоторые имена Pluralia tantum: лошадем на корм (РII, 109, 119 об.), для выгруски к мелем (РII, 96 об.); служилым людем (58 раз), детем боярским (3 раза). Не отмечено и обратных замен с окончанием -ом / -ем у имен *в-основ и *i-основ.
Подобное варьирование окончаний у имен, для которых флексия -ам не является исконной, говорит о том, что процесс унификации в дат. падеже только начался, причем начался с имен мягкой основы и основы на заднеязычные. В целом такая тенденция развития во мн. числе окончаний с -а характерна и для твор. падежа.
Флексия -ами в твор. падеже прослеживается у имен с *в-основой: послан с отписками (П, 44 об; РII, 1 об., 14, 42 об., 59, 105), в избе с воеводами (РII, 37 об., 118 об.). Однако данное окончание обнаружено только у двух имен с основами на *o, причем заканчивающихся на -г и -к: с упругами (РII, 116 об., 119 об.) и с пометными списками (РII, 105). Большая же часть имен с основой на *o отражает пристрастие к исконной флексии -и / -ы: с товарыщи (32 раза), с тоболскими целовалники (П, 141 об.), с томскими ж казаки (П, 143), попу с причетники (РII, 37 об.), игумену с соборяны (РI, 206 об.), службу с ыноземцы (РII, 27), что кажется вполне закономерным, так как твор. падеж новые формы принимал сложней, чем дат. и местн. падежи.
Можно сказать, что в томских памятниках зафиксирован переходный этап развития единой именной полупарадигмы. В некоторых падежах флективная вариантность полностью отсутствует (им. и вин. падежи), в других устранение признака типа склонения уже заканчивается (род., местн.), в третьих -- только начинается. Очевидно, что в парадигме множественного числа значимой становится семантика числа и падежа, а не типа склонения существительного. Памятники сибирской деловой письменности, таким образом, фиксируют и отражают общую языковую тенденцию к унификации склонения имен во множественном числе.
Итак, осуществленный анализ томских памятников письменности, безусловно, свидетельствует, что «большое государственное значение развитой московской письменности обеспечивало авторитет формировавшейся в ней узуальной нормы» [Котков, 1980, с. 111]. Однако мнение о том, что если в документах XVI века еще проявляются «местные традиции, то тексты XVII века обнаруживают единую систему норм» [Кортава, 1998, с. 84], представляется излишне категоричным. Приказное письмо Сибири XVII века все же имеет свои особенности. характер сибирской деловой письменности обусловлен несколькими факторами: ограниченным составом писцов-профессионалов, довольно высоким уровнем грамотности населения и привлечением к делопроизводственной деятельности представителей разных сословий. Всё это способствовало тому, что в документах, создаваемых периферийными писцами, нередки были отступления от шаблонов центральных канцелярий.
Существенным фактором в характеристике регионального делового языка являлась традиция, которая выполняла стабилизирующее начало донационального языка, определяла, «когда, как и что из языковых средств употреблять, и регулировала процессы новообразования в языке» [Панин, 2006, с. 135]. А «норма -- явление синхронное, отражающее актуальное состояние языковой системы, и в качестве такового явления она нацелена на сохранение единства языковой системы» [Панин, 1995, с. 6]. Традиция и норма -- два разных стабилизатора языка: норма ориентирована на перспективу, развитие языковой системы, а традиция -- на ретроспективу, преемственность в процессах ее эволюции [Панин, 1995, с. 6].
Говоря о норме и традиции в деловой речи, сложно обойти два трудноразличимых для данного периода развития языка понятия нормы и узуса. Деловой язык характеризуется как сложное единство, в котором одновременно отмечаются общерусские нормы, свойственные всем документам Московского государства, и местные нормы (традиции), устойчиво сохранявшиеся на периферии. Следствием этого явилось широкое варьирование делового языка на всей территории Российского государства.
В результате взаимодействия ареальных языковых особенностей с общерусскими элементами образуется региональный узус делового языка XVII века, который воплощается в языковой вариативности местных памятников письменности. Узус расшатывает норму и является основой для её трансформации. Данное видение вытекает из исторической динамики нормы и узуса, где норма понимается как комплекс постоянных языковых экспликаций, а также «закономерностей и тенденций, которыми определяется употребление этих языковых единиц, средств, структур» [Выхрыстюк, 2010, с. 115], а узус -- как принятые речевые и письменные навыки определенной социальной группы, территории. В настоящем исследовании принимается именно такое понимание этих социально-исторических категорий.
Таким образом, о русском языке в Западной Сибири и его функционировании в территориально-диалектном варианте и народно-литературном типе литературного языка, имевших письменное отражение в деловых документах, летописных текстах и произведениях литературы, следует говорить в период уже с начала XVII века. Изучение истории русского языка в этом регионе должно учитывать развитие каждого из его «проявлений» во всей совокупности жанровых и диалектных образований.
Содержащиеся в работе материалы и результаты исследования представляются важными для изучения истории русского языка в Западной Сибири и истории русского языка в целом, поскольку в русле кодикологического аспекта продемонстрировано, как складывались нормы регионального варианта делового письма. Таким образом, некоторые положения исторической грамматики уточнены локальными данными, в частности, рассмотрена унификация типов склонения во множественном числе именной парадигмы.
русский язык сибирь первопоселенец
Литература
1. Бахрушин С. В. Очерки по истории колонизации Сибири / С. В. Бахрушин. -- Москва: Изд-во АН СССР, -- 1955. -- Т. 3, ч. 1. -- 244 с.
2. Выхрыстюк М. С. Норма и узус: стандартизация и нормативность исторического текста / М. С. Выхрыстюк // Вестник Тобольской государственной социально-педагогической академии им. Д. И. Менделеева. -- 2010. -- Вып. 2. Серия Филология. -- С. 113--121.
3. Григорьев А. Д. Устройство и заселение Московского тракта в Сибири с точки зрения изучения русских говоров / А. Д. Григорьев. -- Томск: Губ. отд. Госиздата, 1921. -- 116 с. (Изв. Ин-та исследования Сибири ; № 6 Тр. ист.-этногр. отд.; № 1).
4. Захарова Л. А. К вопросу о диалектной основе прикетских говоров / Л. А. Захарова // Вопросы русского языка и его говоров. -- Томск, 1977. -- Вып. 4. -- С. 47--53.
5. Инютина Л. А. Лексическое выражение пространства в картине мира носителей сибирского (томского) старожильческого говора XVII--XVIII веков: монография / Л. А. Инютина. -- Новокузнецк: РИО КузГПА, -- 2012. -- 216 с.
6. Инютина Т. С. Понятие нормы делового языка в свете теории варьирования / Т. С. Инютина // Вестник Томского государственного университета. -- 2008. -- № 308. -- С. 19--23.
7. Кортава Т. В. Московский приказный язык XVII века как особый тип письменного языка / Т. В. Кортава. -- Москва: Издательство МГУ, 1998. -- 110 с.
8. Котков С. И. Деловая письменность и литературный язык / С. И. Котков // Русская речь. -- 1980. -- № 5. -- С. 105--113.
9. Ламанский В. Говор южной части Томского округа Томской губернии /В. Ламанский // живая старина. -- 1895. -- Вып. 3--4 -- С. 416--418.
10. Никитин Н. И. Освоение Сибири в XVII в. / Н. И. Никитин. -- Москва: Просвещение, 1990. -- 141 с.
11. Палагина В. В. Реконструкция исходного состояния вторичного говора (на материале томского говора): диссертация … доктора филологических наук (отдельные разделы): 10.02.01 / В. В. Палагина // В. В. Палагина: годы и труды. -- Томск: [б. и.], 2007. -- С. 25--203.
12. Панин Л. Г. История церковнославянского языка и лингвистическая текстология / Л. Г. Панин. -- Новосибирск: Изд-во НИИ МИОО НГУ, 1995. -- 217 с.
13. Панин Л. Г. О словаре русской народно-диалектной речи в Сибири XVII-- XVII вв. / Л. Г. Панин // Актуальные проблемы русистики: материалы Международной научной конференции. -- Томск, -- 2006. -- Вып. 3: Языковые аспекты регионального существования человека. -- С. 132--144.
14. Ромодановская Е. К. Сибирь и литература. XVII век / Е. К. Ромодановская. -- Новосибирск: Наука, -- 2002. -- 391 с.
15. Русские говоры Среднего Приобья. -- Томск: Изд-во Том. гос. ун-та, -- 1984. -- Ч. 1. -- 202 с.
16. Селищев А. М. Диалектологический очерк Сибири / А. М. Селищев //А. М. Селищев. Избранные труды. -- Москва: Просвещение, 1968. -- С. 223--389.