Обратимся теперь к анализу интерьера в произведениях раннего периода творчества Ап. Григорьева. Среди героев прозы 1840-х гг. много мечтателей, которые, как и герой мемуаров, погружаются в иные миры, расположившись на кровати или диване.
Как повествует о себе Арсений Виталин, главный герой рассказа «Офелия» 1846 г., «ребенком двенадцати лет я жаждал уже жизни, не видал в мире ничего, кроме женщины, и ждал жизни, ждал женщины, мой боже… и в длинные бессонные ночи проходили перед моими очами легкие воздушные образы, полузакрытые, целомудренные, страстные… и голова горела, и сердце билось, как маятник, и уста сохли от жажды, и страстный трепет пробегал по всему существу, и руки стремились уловить воздушные призраки и ловили один воздух… И изнеможенный тщетными усилиями падал я на свое изголовье.
И я ждал тщетно любви и жизни - я был заперт в моей клетке.
И я в пятнадцать лет страдал уже пустотою и пресыщением - ибо силы мои были истощены жизнию призраков.
<…> Я сделался мечтателем, <…> который <…> бросил якорь спасения в безбрежное море сна, пустоты, несуществующего» [5, с. 150]. Если герою мемуаров приятно вспоминать вечера, проведенные, благодаря первому учителю, в воображаемом мире, то Виталина этот мир терзает, оставляет без сил. Он осознает, что лишен настоящей жизни и, хоть и пытается заменить ее мечтаниями, ощущает неполноценность такой замены и эмоциональное истощение от нереализованности желаний. В данном описании интерьер индексальный, он сводится лишь к одному слову, указывающему на то, что описываемая сцена происходит на кровати. Отсутствие ее детального описания показывает, что важен не конкретный предмет мебели, а то, что он сопутствует определенному событию в жизни героя и, тем самым, раскрывает его внутренний мир.
Иначе протекает мечтательная жизнь у более взрослого героя-повествователя театральной рецензии-очерка «» Гамлет» на одном провинциальном театре» 1846 г. Он приезжает в некий провинциальный город, останавливается в гостинице, где ему выделили «сколько-нибудь чистый нумер, сколько-нибудь чистую постель и прочая» [5, с. 168], а затем описывает свое отношение ко сну: я «совершенно не привязан к комфорту, но - в отношении ко сну - я прихотлив, разборчив, как слишком немногие, и могу сказать, что во сне я знаю толк почти столько же, сколько в женщинах, потому что, apres tout, [в конце концов (франц.)] только две эти вещи я и люблю на свете: было время - славное, право, время, - когда, ложась спать, я знал, я был уверен, что бросаюсь в совершенно иную, в совершенно новую жизнь, бросаюсь с тем же чувством страха и лихорадочного удовольствия, с каким бросаются в воду с возвышенности. Да, - сон вещь хорошая, чуть ли не лучшая в жизни, - чуть ли, говорю я, потому что есть другая, ей равная, - женщина, но и женщина не тот ли же сон, только почти всегда зловещий…» [5, с. 168]. В отличие от Виталина, герой погружается в иную жизнь через сон, а не через мечтания, и сны приносят ему удовольствие. Если Виталин создает в своем воображении образы женщин и терзается от невозможности общения с женщиной в жизни, то герой рецензии утверждает, что женщины - всё тот же сон, причем приносящий страдания. Несмотря на то, что под чистой постелью, скорее всего, имеется в виду постельное белье, данное описание подразумевает наличие кровати. Интерьер, несмотря на индексальную фокализацию, становится поводом раскрыть взгляды героя на жизнь.
Если в мемуарах Сергей Иваныч мечтает вслух в присутствии своего воспитанника, то в рассказе «Офелия» Вольдемар, друг Виталина, лежа в постели, рассказывает ему «о первых грезах» [5, с. 162]своего «поэтического детства» [5, с. 162]. Наступление утра после этой бессонной ночи отмечается в дневнике Виталина восклицанием: «Пора заснуть, пора увидеть светлый, милый образ!» [5, с. 162]. Здесь Виталин ждет погружения в сон, потому что он влюблен, и его абстрактная жажда женщины приобрела наконец конкретные очертания и надежды.
Грезы Вольдемара остались в юности, теперь он предается на постели хандре. «Я боялся за него, я проводил часто ночи у его постели: стараясь чем бы то ни было рассеять это страшное хаотическое брожение стихий его души» [5, с. 153], - вспоминает о Вольдемаре Виталин. Уже покинув родительский дом, где он жил с Вольдемаром, и перебравшись в Петербург, Виталин сблизился с повествователем «Офелии». Оба «страшно скучали - и долго предоставляли один другому полную свободу скучать, лежа, по обыкновению, на двух диванах» [5, с. 145]. Если раньше Виталин пытался разогнать хандру Вольдемара, то теперь он и повествователь «Офелии» не пытаются побороть этого состояния, понимая бесплодность попыток. «Не желая показать ему, что меня тревожит его хандра, я также погрузился в размышления о тленности всего земного…» [5, с. 146], - говорит повествователь «Офелии». Повествователь и сам погружается не в спасительные мечтания, а в мысли о бренности бытия, которые не могут не удручать. Хандра героев вызвана «однообразной, свободной, почти без забот и без будущего» [5, с. 144] жизнью, как отзывается о ней повествователь в рассказе «Мое знакомство с Виталиным» 1845 г., который был написан до «Офелии» и образует наряду с еще одним рассказом «Человек будущего» (первым в этой серии) трилогию о Виталине, названную так не самим автором, а его исследователями. В «Человеке будущего» 1845 г. Виталин представлен как один из «многих молодых людей нашей эпохи» [5, с. 110], которые живут в состоянии «тягостной, мучительной апатии» [5, с. 110], вызванной изнурением от «борьбы с призраками» [5, с. 110]. Такие люди сами «истощают себя неистовыми снами» [5, с. 110], но затем «бегут опять в свое призрачное я» [5, с. 110], едва соприкоснувшись с реальной жизнью. Виталин, как и его поколение, стремится к «жизни и деятельности» [5, с. 111] и глубоко страдает от невозможности найти свое назначение в жизни. Неимение определенной цели в жизни оборачивается неумением занять свое время, и его заполняет хандра, которая приходит на смену мечтаниям. Герой-повествователь театральной рецензии-очерка «Роберт-дьявол» 1846 г., как и Виталин, не находит для себя занятия: «Больной от хандры, <…> я лежал на своем диване, скучая, как только можно скучать от мысли, что перед вами чуть ли еще не полдня, в которые вам ровно нечего делать» [5, с. 178-179]. В повести «Другой из многих» 1847 г. Иван Чабрин застает своего приятеля Василия Имеретинова «лежащим на диване» [12, с. 56], и тот делится с вошедшим: «Я до того хандрю, до того хандрю, что просто не знаю куда деваться…» [5, с. 57]. Василий Имеретинов - человек, полностью переставший питать какие-либо ожидания от жизни.
Таким образом, герои в прозе Григорьева, благодаря восприимчивости, увлекаются созданием картин в своем воображении. Пробуждающаяся в юности жажда жизни не насыщается действительностью, и привычка к мечтаниям восполняет неслучившийся опыт. Помимо мечтаний герои черпают впечатления во снах, получая удовольствие от встречи с желанными образами. Однако мечтательная жизнь истощает силы для жизни действительной, и место мечтаний и еще теплящихся надежд занимают апатия и хандра. Таков общий портрет героев Григорьева, которые живут или жили «жизнью снов, жизнью воображения» [5, с. 83]. Собрать портрет типической личности из деталей портретов, которые принадлежат героям разных произведений, помогает интерьерная деталь: упоминание кровати, постели, изголовья, дивана, сопровождающее большинство описаний сна и мечтаний.
Помимо кровати, деталью интерьера, в котором проходят ночи мечтаний, является освещение. Если в мемуарах герой с Сергеем Иванычем сумерничали без свеч, то в ранней прозе часто появляется свет нагоревшей свечи.
В рассказе «Офелия» Виталин вспоминает: «Бывали вечера, длинные, зимние вечера, когда пуста и печальна была моя комната, когда глазам становился несносен свет нагоравшей свечи, когда душе было тяжело ее одиночество <…>, тогда снова окружали меня воздушные призраки <…>. эти призраки <…> звали к жизни… мне становилось душно… я роптал…
Бывали ночи… усталый, обессиленный постоянным одиночеством, я с рыданиями бросался на ложе. Лучи луны, прорезываясь через стекла окон, падали на меня. Незаметно, тихо лились они в грудь успокоительною влагою, уста шептали невольно слова молитвы… я смирялся, я надеялся…» [5, с. 151]. Свет нагоревшей свечи раздражает героя, усиливает болезненность его состояния. Погружение в мечтания не приносит ощущения полноты жизни. В отличие от свечи, естественный лунный свет успокоительно действует на героя, навевает молитвенное настроение и приносит облегчение. Это описание относится к периоду юности Виталина, когда он еще не был влюблен. Встретив женщину по имени Елена, Виталин начнет грезить ее образом: «По целым дням лежал я в забытьи, припоминая ее черты, ее легкую походку, слыша волшебные звуки ее голоса. <…> Я помню зимние вечера в душной комнате, с нагоревшей свечою, с однообразным треском мороза на крыше, с напряжением создать перед собою неуловимый, ускользающий образ <…> О, да! я долго был мечтателем, я долго истощал силы в бесплодных страданиях - я долго жил в мире призраков <…>» [5, с. 155]. Неслучайно Виталин замечает, что мечтателем он был, ведь в ту пору жизни, когда он делится историей своей влюбленности в Елену, ему уже ближе состояние хандры. Отметим, что в интерьерных описаниях вместе со светом нагоревшей свечи появляется мотив духоты. Причем, если здесь духота ощущается физически, то в первом примере она скорее экзистенциального свойства.
Похожий интерьер возникает и в «Листках из рукописи скитающегося софиста», произведении, которое при жизни Григорьева не публиковалось: «Вот опять та же однообразная, бесконечно грустная действительность - несносная печка против самых глаз, нагоревшая свеча, болезненное бездействие» [5, с. 89]. Помимо нагоревшей свечи этот интерьер роднят с предыдущим мотивы однообразности и духоты, ощущение которой возникает от характеристики печки как «несносной». Из-за фрагментарного характера текста и внезапных переходов от одной сцены к другой невозможно установить наверняка, где находится этот интерьер: в спальне героя-повествователя или в доме его возлюбленной Нины. Однако сходство мотивов и упоминание болезненного бездействия, которое сопутствует у героев мечтательной жизни, созвучны тем страданиям, которые испытывает мечтающий Виталин.
Похожее описание встречается и в третий раз в повести «Один из многих» 1846 г.: «Знаете ли вы зимние вечера, длинные, бесконечно длинные зимние вечера, проведенные в одинокой комнате с нагоревшей свечою, когда над вами лежит что-то страшно тяжелое, и сжимает, и давит грудь, и перед вами, как будто на смех, кружатся и роятся светлые легкие призраки, которые дразнят вас, как дневной свет, проникающий в узкое отверстие тюрьмы» [5, с. 241]. Духота в этом примере выражается указанием на что-то, давящее грудь. Свету свечи вновь противопоставляется естественное освещение, на этот раз - солнечное, которое ассоциируется с полной свободой. Этот интерьер описывается сначала как типический, а не частный пример, когда же повествователь обращается к герою, находящемуся в данной обстановке, оказывается, что он сидит не на постели и предается вовсе не мечтам: «В один из таких адски-томительных вечеров Антоша сидел один у письменного стола, склоняясь головою на лист почтовой бумаги» [5, с. 241]. Антоша Позвонцев пишет своему благодетелю Ивану Званинцеву прощальное письмо перед самоубийством. Сходство интерьера, в котором Позвонцев готовится проститься с жизнью и в котором герои-мечтатели погружаются в мир призраков, указывает на то, что мечтательность и других героев потенциально опасна такой развязкой. Обратим внимание на то, что сходство интерьеров обеспечивается, благодаря их предельной недетализованности, а также повторяемости в качестве элемента интерьера нагоревшей свечи, мотива духоты и элемента пейзажа: указания на время действия - зимние вечера.
Можно сделать вывод, что прототипическая ситуация погружения в мечтания на диване, описанная в мемуарах, нашла отражение и в ранней прозе, где интерьерные детали участвуют в создании портрета героев-мечтателей, к типу которых относится и герой мемуаров.
Героев ранней прозы Ап. Григорьева, как и повествователя в мемуарах, отличает аудиальное восприятие пространства. Это относится, в первую очередь, к героям, уехавшим из родительского дома в Петербург (что сделал и сам Ап. Григорьев) и скитающимся из одной квартиры в другую по причине финансовых затруднений. Опасаясь визитов кредиторов, герои-скитальцы чутко реагируют на звуки, которые раздаются в коридоре за их дверью. «У дверей его послышались шаги и шарканье резиновыми калошами. Он обернулся с невольною досадою, при виде отворившейся двери и показавшегося лица его физиономия приняла обыкновенно спокойное и даже приветливое выражение» [5, с. 120], - так описывается реакция Виталина на визит приятеля по фамилии Червенов в рассказе «Человек будущего». Когда же «дверь опять заскрипела, и в нее выглянуло лицо с рыжею бородкою клином» [5, с. 121] - хозяин квартиры, напоминающий о необходимости оплаты, Виталин уже не стал прятать своей досады, а ответил «решительно и захлопнул дверь» [5, с. 121].Если Виталин еще способен дать отпор хозяину, то его приятель Искорский предпочитает скрываться от кредиторов: «По коридору, ведущему в его комнату, послышались чьи-то шаги. Искорский поспешил затаить, по возможности, самое дыхание. - Искорский, - раздался за дверью знакомый голос, - это я, - отвори. Искорский поспешил встать и отпереть» [5, с. 122] Виталину. Во время беседы приятелей «в коридоре снова послышались шаги, и казалось, двух человек… Вскоре за дверью раздался резкий и повелительный голос: «Это я, отворяйте!»» [5, с. 123], - узнав голос редактора, Искорский «подошел к двери и повернул ключ» [5, с. 123].
Жизнь в страхе, «когда запираешь дверь на крючок и вздрагиваешь при каждом стуке за дверью, потому что грозит какое-нибудь малочестное посещение кредитора» [5, с. 108], отбирает у героев силы на борьбу и деятельность. А неспособность применить свои силы в жизни и действии ввергает их в хандру, поэтому герои-скитальцы - это бывшие мечтатели, вступившие в следующий период взросления.
В приведенных описаниях, помимо звуков за дверью, возникает мотив запирания двери. Герои закрывают дверь на ключ, чтобы кредитор не мог прийти в их отсутствие и поджидать в комнате: «Виталин запер комнату и ушел, взявши ключ с собою» [5, с. 121], Искорский входит в свою комнату и раздевается только, «заперши ключом дверь извнутри» [5, с. 121].