При всем различии политических тенденций и стиля изложения во всех летописях XIV-XV вв. отчетливо проявляется их общерусский характер. Где бы ни составлялась летопись, какие бы местные политические интересы она ни защищала, в ней все равно красной нитью проходит тема общности Русской земли, ее борьбы против иноземных завоевателей, понимаемой летописцем как борьба в защиту православия и христианства. Интересно, что война Москвы против Новгорода была облечена также в религиозную форму борьбы против отступничества Новгорода от христианства, для чего был использован факт связей боярской аристократии Новгорода с Литвой и католической церковью. Патриотизм в его своеобразной религиозной окраске, типичной для средневековья, является ярко выраженной чертой русского летописания.
культурный письменность летописание феодальный русь
3. Ереси
Общественные идеи, связанные с осмыслением человека в мире и обществе, а также политические теории со времени утверждения христианства на Руси в основном укладывались в рамки религиозного мировоззрения. В XIV - нач. XV вв. Русь, восприняв в основном философско-богословские течения Византии, отставала от нее по уровню философского мышления.
На Руси взаимодействовали и противодействовали три течения философско-богословской мысли: православие в традиционном понимании, слабые ростки рационализма (в виде ересей) и исихазм (исихазм (греч. hesychia - покой, безмолвие, отрешенность) - мистическое направление в православии; особого рода практика монахов (исихастов) и отдельных мирян, в которой применяется безмолвная молитва ради созерцания Божественного света («Фаворского света»; считается, что он исходил от Христа при Его преображении на горе Фавор). Ортодоксальной христианской идеологии всегда было присуще утверждение о доступности человеческим чувствам сверхъестественных явлений (Бог действовал на земле, являясь людям в видениях, через ангелов и святых, "явлением" икон, чудесными исцелениями и т.п.). Идеологи исихазма развили взгляды раннехристианских учителей церкви, открывая перед верующими возможность богопознания, духовного и даже телесного единения с Богом через восприятие божественной энергии.
На Руси в середине XV в. это учение утверждалось в ожесточенной борьбе одновременно как способ индивидуального подвижничества (исихазм "келейного" уровня) и как новый стиль духовно-культурной жизни. Особенно трудно исихазм прививался на русской почве как система философского мышления, вступив в известное противоречие с косной практикой церковной жизни.
Учение о неизбежности конца мира и божественного суда над человечеством, всегда занимало значительное место в христианском мировоззрении. Но в эпохи социальных потрясений эсхатологические идеи принимали форму реального ожидания второго пришествия Христа. Такой период переживала Русь в XIV-XV вв. Летопись конца XIV - нач. XV вв.- это хроника трагических событий (после победы 1380 г. на Куликовом поле- опустошительный набег Тохтамыша: в 1387 г. и последующие годы - мор в Смоленске: татары разграбили Нижний Новгород и т.п.). Поэтому интерес к эсхатологии в это время захватил практически все слои населения Руси. Но отношение к проблеме второго пришествия было весьма неоднородным.
К первой группе относились представители церковной иерархии - активнейшие проповедники наступления "последних времен".
Вторая группа, пассивно воспринимавшая страшные пророчества, многочисленна и разнородна в социальном отношении.
Третью группу, очевидно, наиболее многолюдную, объединяла надежда на милость и всепрощение Божие.
К четвертой относились еретики, с рационалистических позиций отрицавшие эсхатологическое учение.
В 70-е гг. XIV в. возникла в Новгороде, позже распространилась на Псков ересь стригольников (название связано, видимо, с обрядом пострижения в причетники). Широкий характер движения предопределил состав еретиков (горожане и низшее духовенство), возглавили его дьяки Карп и Никита (казнены в 1375 г. как еретики). Рационалистическая критика православной церкви велась стригольниками по двум направлениям: по вопросам богословской догматики (оспаривали божественное происхождение таинств священства, причащения, крещения, покаяния и др.) и по линии организационных основ церкви (отвергали церковную иерархию, выступали за предоставление мирянам права проповеди и за "дешевую" церковь-программа, предвосхищавшая требования Реформации). Изучение идеологии стригольников затруднено из-за отсутствия еретической литературы, полностью уничтоженной после подавления в конце XIV в. Отголоски этой ереси еще долго давали о себе знать, пока не слились с другим еретическим движением конца XV в.
4. Основные идеи, художественные особенности шедевров древнерусской литературы «Задонщина» и «Сказания о Мамаевом побоище»
Поэтика и проблематика "Сказания о Мамаевом побоище"
Несмотря на то, что библиография научных работ, посвящённых "Сказанию о Мамаевом побоище", значительна, идейно-художественная природа этого произведения мало интересовала исследователей. Всего несколько страниц посвятил данной проблеме Л.А. Дмитриев, специально занимавшийся литературной историей памятника. Он констатировал его "книжно-риторический", "церковно-религиозный" характер, обусловленный стремлением автора выразить идею победного торжества христианства над враждебным нехристианством, духовно-художественно осмыслить факт стояния русичей за свою веру, показать, каким должны быть перед лицом опасности и идеальный глава, и защитник государства, и подвластный ему народ. Вместе с тем учёный выявил и в общих чертах описал стилистическое своеобразие "Сказания": последнее формировалось за счёт введения в повествование эвхологического, библейского, книжно-литературного, народно-эпического контекстов; за счёт причудливого сочетания яркой метафоричности и педантичной документальности, реализма и символики образов, конкретики и гиперболичности деталей; за счёт, наконец, возвышенной поэтической интонации.
Отдельные аспекты общих наблюдений Л.А. Дмитриева были разработаны другими отечественными исследователями "Сказания о Мамаевом побоище". А.Н. Робинсон, например, пришёл к выводу о более сложном комплексе идей, выражаемых этим произведением. По его мнению, автор последнего, исходя из реального для него факта воссоединения большей части Руси и её освобождения от ордынского ига при великом московском князе Иване III, придал действиям князя Дмитрия Ивановича по отпору Мамаю всеобще объединительное значение, а самому противостоянию двух сил - смысл теологической антиномии Добра и Зла.
Соответственно, победа на Куликовом поле трактовалась им как "свыше предустановленное возмездие" ордынцам за нашествие на Русь, как исполнение русскими воли Божией, как результат их благочестия, мученического подвижничества и героизма ради Христа. Выражение этих идейных задач, прежде всего применительно к образу князя Дмитрия Ивановича - христианина, подвижника, полководца, осуществлено автором "Сказания" посредством "искусного" сюжетопостроения, а также комбинирования художественных средств и приёмов, заимствованных из церковной книжной и светской эпической средневековых литературных традиций в сочетании с "новаторским" умением выдержать на протяжении всего рассказа тон напряжёной эмоциональной экспрессии.
Мысль о "закономерности торжества добра… над злом, неизбежности краха гордых планов завоевателей", победе "христианского смирения над гордостью", согласно наблюдениям В.В. Кускова, внушалась также читателям "Сказания о Мамаевом побоище" с помощью последовательно использованного в нём приёма сравнения или сопоставления как участников, так и самого факта Куликовского сражения с персонажами и событиями библейской и христианской истории.
Сравнительно комплексный, целостный и конкретно-иллюстративный анализ особенностей сюжетного построения, композиционной организации, образной структуры, системы художественных средств, отличающих "Сказание" предпринят только Н.В. Трофимовой. Здесь важно отметить выявленный исследовательницей повествовательный принцип, которого держался составитель произведения. Свой рассказ он построил посредством сцепления отдельных - главных и вспомогательных - сюжетных линий, или эпизодов-микросюжетов, многообразно используя описание действий, ситуаций, окружающей обстановки, воспроизведение речей, молитв, посланий, монологов и диалогов, собственные ремарки и при этом обогащая те или иные заимствования из других произведений самостоятельными дополнениями.
Должно отметить также недавние работы А.Е. Петрова. Этот исследователь выявил характерное для "Сказания о Мамаевом побоище" единство анахронистической и церковно-риторической структуры повествования с присущим последнему литургическим контекстом, который повлиял не только на фактографическое содержание, но и на идейную концепцию сочинения как рефлекс охранительных религиозных умонастроений и церемониальных особенностей жизни великокняжеского двора в конце XV в. и как выражение темы жертвенности русских во имя победы над "неверными", темы покровительства Православной Церкви русскому воинству, темы главенства и ответственности Москвы "за судьбу всей Руси".
Наконец, итальянский учёный Марчелло Гардзанити, обратившись к вопросу об отражении в "Сказании" представлений о связи Москвы с непосредственно окружающими её землями и вселенной в целом, конкретизирует известный вывод о церковно-религиозной специфике его содержания. Соответственно, произведение обнаруживает намерения автора "представить" победу русичей "над татарскими ордами" в свете "осуществления божественного провидения", а сам военный поход против Мамая интерпретировать как "священнодействие".
Все приведённые характеристики "Сказания о Мамаевом побоище" как памятника литературы верны. Однако, на мой взгляд, ценность их была бы куда более ощутимой и показательной, если бы уважаемые учёные филологи в своих размышлениях чётко опирались на анализ какого-то определённого текста, рассматривая его как конкретный, обусловленный волей составителя или редактора литературный факт. Правда, при этом неминуемо нужно было бы решить вопрос относительно того, какой именно из всех известных текстов "Сказания" в таком случае следует выбрать в качестве опорного. Действительно, ведь только в одном XVI в., согласно самым ранним рукописям, данное повествование о Куликовской битве бытовало в четырёх версиях - Основной, Летописной, Киприановской, Распространённой, при том что все они заметно вариативны и, главное, с разной полнотой воспроизводят его первоначальную - лишь гипотетически представимую - версию, возникшую (к чему теперь склоняется большинство учёных) довольно поздно: возможные временные рамки появления таковой - от последнего десятилетия XV в. до второй трети XVI в.
Задонщина
Авторский текст Задонщины, вероятно, открывался условным обращением автора к «братиям и друзьям», «сыновьям русским». Он призывает вспомнить о былом унижении и горе Русской земли, завоеванной некогда ханом Батыем. В этом фрагменте выражена антитеза: прежнее бедственное положение Руси, плененной татарами - нынешнее величие Русской земли, одолевшей на Дону полчища Мамая. Вслед за этим идет фрагмент, который также открывается обращением к русским людям.
Это обращение - своеобразный рефрен во вступлении к основному тексту Задонщины. Автор призывает повергнуть печаль в восточную землю, в татарские пределы, и прославить Дмитрия Донского и его двоюродного брата Владимира Андреевича. Повествователь вспоминает искусного певца («горазна гудца») Бояна. Подобно тому, как Боян прославлял в стародавние времена победы киевских князей, автор Задонщины, следуя за Бояном и здесь же упомянутым Софонием рязанцем, возносит хвалу победителям Мамая.
Центральная часть Задонщины открывается известием о том, как Дмитрий Донской и Владимир Андреевич выступили против Мамая. Сбор русского войска обозначен метафорой «звенит слава по всеи земли Рускои» и изображен посредством сравнения русских ратников с орлами. Автор Задонщины прибегает к гиперболе, говоря, что против Мамая выступили все русские князья и воины, собранные во всех русских землях.
В описании похода и сражения доминируют речи и диалоги. Дмитрий Донской призывает брата и воинов не посрамить своей чести и славы, пролить кровь «за землю за Рускую и за веру крестьяньскую». Беседуют между собой братья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, сыновья литовского князя Ольгерда, бывшего злейшим врагом Дмитрия Донского: они решают помочь московскому князю и выступить против Мамая. Дмитрий Донской укрепляет дух своего двоюродного брата мужественной речью перед битвою, перечисляя своих славных воевод и бояр.
А воин-монах Пересвет вдохновляет на битву самого князя Дмитрия кратким напоминанием: «Лутчи бы нам потятым (убитым. - А. Р.) быть, нежели полоненым от поганых татар». Другой же монах-воин, Ослябя, обращая речь к Пересвету, предрекает гибель в сражении ему и своему собственному сыну Якову.
К кульминационному моменту битвы приурочен плач русских жен по убиенным мужьям, а перелом в сражении происходит после новых речей Владимира Андреевича и Дмитрия Донского, призывающих воинов на подвиг. Метафора битвы в речи Дмитрия Донского - пир: «Брате князь Владимер Андреевич, тут, брате, испити медвяна чара, наеждяем, брате, своими полки силными на рать татаръ поганых». Другая развернутая метафора сражения в Задонщине - засевание и поливание земли: «Черна земля под копыты, а костми татарскими поля насеяша, а кровию ихъ земля пролита бысть». Битва уподоблена также охоте, в которой охотничьи птицы обозначают русских ратников, а их добыча - воинов Мамая: «Уже бо те соколы и кречаты за Дон борзо перелетели и ударилися о многие стада лебединые. То ти наехали руские князи на силу татарскую…»