При всем видимом разнообразии бывших и существующих форм социального устройства, при часто декларируемой вариативности мирового исторического процесса, остается общий оценивающий знаменатель, расставляющий приоритетность целей, мотивов, характер их исполнения, дающий соотнесенность с общей истинностью человеческого бытия неизменно, внятно и принципиально. Этот известный знаменатель как раз из когорты ждущих смыслов, которые были выговорены, и не раз, которые были прописаны в новозаветных и многих философских текстах, но до извлечения которых из "ящика Софоса" дело никак не дойдет. А если и доходит, то на сравнительно короткий срок, как в случае с трагической историей Советского Союза. Высшие смыслы показались в XX веке на 70 лет, и вновь очутились под спудом наработанного вещной цивилизацией духовно-интеллектуального мусора. Назовем этот знаменатель одним словом - свобода. В ней заключена искомая онтология исторического субъекта.
Но дело не в обозначении, разумеется, а в соответствующем этой изначальности понимании, которое имело бы общественный, т.е. более или менее массовый характер, а не только личное понимание отдельных индивидов.
Возможна ли свобода, когда субъект выступает в роли объекта злонамеренного приложения внешних сил? Когда он сам овеществляется и становится товаром, предметом, орудием, а его труд используется для обогащения другого? Разумеется, в такой ситуации возможны только разговоры о свободе, мечтания о лучшей жизни, надежды и упования, а в лучшем случае - подготовка восстания против рабовладельцев, как бы они ни назывались. В самом же лучшем случае - осознание и подготовка к полной смене строя. Однако, меняя строй, можно остаться в пределах хотя и модифицированной, но по сути прежней системы властных отношений. Так дело и происходило до октября 1917 года. Для исчерпывающей характеристики сущностного основания всего предшествующего (а теперь и настоящего) периода надо знать и помнить слова Ленина: "Все, не только земля, но и человеческий труд, и человеческая личность, и совесть, и любовь, и наука, - все неизбежно становится продажным, пока держится власть капитала" [4, с. 159]. Власть капитала выражает одну безусловную свободу - возможность ничтожной части населения жесточайшим образом эксплуатировать всех остальных в лично-корпоративных интересах, в случае необходимости - грабить и убивать, фактически, утилизировать массы людей, нисколько не затрудняясь вопросами совести, добра, бескорыстной помощи, справедливости, искренности и смысла.
Первая парадигма исторического движения, реализующая фактор растущего отчуждения, формируется на основе природного мира, несёт на себе "родимые пятна" происхождения человека и составляет изначальную архетипически-бессознательную матрицу мироощущения архаического человека. Она остается в действии и по сей день, внося неустраняемый элемент архаики в действительность XXI века, воспроизводя в мировых событиях современности дикость и невежество первобытной эпохи. Её высшее проявление и, одновременно, завершение выражается в усилении элитарно-рабовладельческих тенденций по социально-цивилизационному расслоению народов мира. В свою очередь, сущностным образом такое положение следует вовсе не из просвещенческого незнания, которое ликвидируется устранением неграмотности и дальнейшим обучением, а из институциально установленного и надежно, т.е. силой закрепленного порядка власти, базирующегося на фетишизме капитала. Ни в коем случае нельзя полагать, что-де стоит только рассказать правителям-олигархам о возможности лучшего общественного устройства, направленного на справедливое распределение общественного богатства, как они тут же воскликнут - А! Вот оно что! А мы, мироеды, и не знали, что для людей так лучше, - и проведут мирную дезинтеграцию собственной власти. Между тем, такие непростительно наивные настроения по просвещенческому обновлению общественного сознания, как ни странно это звучит, получают все большее распространение как обозначение реального выхода из существующего исторического тупика. Но всеобщая продажность, в том числе, и науки, и особенно наук социально-гуманитарного плана в век торжества капитально расчеловечивающихся на всех уровнях отношений - от личностных и семейных до международных, - элементарно встраивает любую образованность в существующую структуру корпоративного финансового олигархизма.
Хищническая, социал-дарвинистская матрица архетипической агрессивности служит основанием не только моральной легитимации всех войн и насилия как таковых, но, вдобавок, создает и держит в устойчивости семантико-символическое, культурное пространство соответствующего исторического субъекта, проектирует его истинность и смысл. Она подчиняет сознание, насыщая его смыслоподобными структурами, псевдогуманистическими шаблонами, благостно-убаюкивающей риторикой и ложными, чисто эгоистическими ориентациям, мотивами и целеполаганием. Такая матрица ведет свое происхождение целиком из доисторического прошлого и направлена на выживание рода, обозначенного как "люди" в их отличии от "нелюдей", варваров. Её способ действия заключается в последовательном расчеловечивании цивилизационно-культурных оппонентов как "низшей расы", их порабощении и насаждении отношений типа "господин-раб" как издревле данных, единственно возможных и отвечающих всем нормам, в том числе, и в первую очередь, религиозным, жизнедеятельности.
Работа данной матрицы есть дань человека выпестовавшей его природе, темным хтоническим стихиям первозданного хаоса. Выплата дани носит обязательный и существенный смысл, позволяющий со временем освободиться от тягот своего природного генезиса, отработав обязательный исторический срок в форме простого человеческого ресурса. Иными словами, это плата за вход в царство свободного и творческого развития сущностных человеческих сил на собственной, гуманистической основе.
Матрично-парадигмальная исходная бессознательная агрессивность и враждебность свой срок выработала. Продолжение её существования выражается в неоправданной виртуализации истории, ведущей к её растущей недействительности с соответствующим содержательным размыванием и демагогическим забалтыванием ценностных характеристик бытия. Власть денег на протяжении истории постепенно усиливалась, переходя от незамысловатых форм бытовой роскоши к более утонченным вариантам утверждения природной обособленности индивида, и достигло своего апогея в качестве капитала, самовозрастающей стоимости. Параллельно развивалось дополнительное ложное измерение социального бытования - узурпация власти как таковой. Деньги и болезненная тяга к власти совпали в категории и реальности капитала. Этот порожденный эволюционным ходом истории чудовищный и ненасытный гомункулус выполняет, кроме сохранения и проведения первоначального хаоса в жизнь, важную роль контрастного фона, на котором начинает проступать контуры действительной человечности.
Власть капитала сосредоточивает всю мощь опыта расчеловечивания отношений и бесчеловечности действий к концу своей истории, так она делается наглядной и доступной не только проницательным, но редким мудрецам. Этот негативный опыт, дополненный осмыслением, все шире проникает в массы и дело за тем, чтобы данное понимание не было бестолковым пережевыванием либеральных мантр о мире между господином и рабом, об якобы изменившемся времени, о недостижимой всецелой ответственности за свою жизнь самого индивида вне социально-политических условий.
Опыт человечности в его творчески свободном и гуманистически последовательном виде не природен и не естественен, как не естественна культура. Он требует наработки в условиях постепенного изживания практики внутривидовой жесткой конкуренции и борьбы с нанесением ущерба другому. Признаком функционирования и доминанты матрицы господства служит самый простой показатель территориальных отношений между государствами. Этот пространственный маркер мышления международных субъектов, выведенный как существенный показатель, характеризует защиту их территорий и распространение властвования на сопредельные и дальние государства как важнейший показатель успеха их политики. Отсюда, из этой пространственно-ресурсной всеохватности, рождается собственно геополитика, являющаяся стратегическим продолжением прежних локальных устремлений. Её цель - не в создании согласованной и дружественно-поддерживающей системы международной организации, а выход на преимущественные, господствующие позиции с единственным и тотальным желанием получить невозбранный доступ к материальным и финансовым ресурсам предельного масштаба. Войны и кризисы в таких условиях есть перманентные и необходимые события в континууме мировой истории.
Выстраивание мировой системы с центрами силы, причем неважно какого количества, отличается внутренней уязвимостью, неустойчивостью, постоянной напряженностью и крайним несовершенством в силу продолжающейся актуализации отношений враждебности и фальшивого, нетоварищеского партнерства.
Пространственные ограничения кладут первый и зримый предел - в смысле определения - фетиша самостоятельности и суверенности, неких неотчуждаемых прав субъекта, который он в дальнейшем историческом и культурном развитии должен преодолеть для выхода в условия иной онтологической заданности, где присутствует взаимоподдержка и подлинный гуманизм, где политика перестает быть грязным делом и сама она начинает постепенно исчезать как форма общения международных субъектов.
Пространственные размахи капитала достигли планетарного масштаба и, как деструктивная цивилизационная сила, не должны быть допущены в космос. Окончание истории, неоднократно провозглашенное адептами западной модели либерально-олигархического мироустройства, кроме собственного смысла, предполагаемого их авторами и заключенного в утверждении вечности "нового порядка", имеет также иной, подспудный и подлинный смысл, проникающий в текст помимо воли пишущего идеолога.
Идеолог проговаривается, и ведущая идея оказывается сильнее сознательного желания затуманить весь спектр представлений об истории и обществе. Эта ведущая идея выражает факт именно окончания истории - но не вообще, а для либерально-рыночного сознания, его ценностного и правового сопровождения. Оно закончилось не как высшее достижение земного хозяйственного и культурного устроения, дальше которого просто некуда двигаться, не как подобие коммунизма, а совершенно в ином и совершенно банальном значении - как отработанный этап развития земной цивилизации.
При этом вполне просматриваются установленные имитации действительного развития - вместо коммунизма, как уже сказано, неорабовладельческий строй мировых элит со странами-изгоями, вместо мировой революции против олигархата - мировой же порядок глобализации, вместо развития каждого как условия развития всех - кастовые порядки, вместо человека-творца - индивид-потребитель, вместо народовластия - продажная буржуазная демократия, вместо стремления к звездам - повальная тяга к распродажам в супермаркете и т.д.
Философским, обобщающее-личностным языком, Хайдеггер описывает такое положение как результат блуждания исторического человека. "Путь блужданий, - говорит он, - увлекает человека, окутывая его ложью. Окутывая человека ложью, заблуждение, однако, в то же время создает возможность… не поддаваться заблуждению…" [6, с. 24].
Рождающаяся усилиями лучших людей или, как правильно говорили в советское время, людей доброй воли новая основа будущего, позволит дать со временем подлинную социальную организацию, такую, где выполняются или, по крайней мере, реально принимаются известные гуманистические принципы евангельской жизни или, не надо стесняться этого оборота, кодекса строителя коммунизма. Альтернативой отношениям эксплуатации и частной собственности с их жестокосердными моральными инвективами, суммарно выраженными А. Зиновьевым в типе западоида, является противоположное отношение онтологической, т.е. исконной открытости и отзывчивости, составляющее основной компонент человеческого бытия, и ведущее к его подлинной осмысленности, где всякая имитация получит соответствующее понимание как некая театральная постановка и условность.
Возвращаясь к трем формам философствования, выделенными вначале статьи, становится ясна необходимость продолжения познавательных усилий по конкретизации "основных вопросов и ответов", задающих предельную смысловую канву всем нашим пониманиями и подразумеваниям. Дело философской мысли не только не выполнено за прошедшие тысячелетия её существования, но пока не поставлено на собственную основу практической идеи. В установлении практического перехода всяких теоретизаций в повседневную жизнь для её гуманистического переустройства и состоит дело философского познания как таковое. Собственно же теоретизация может длиться веками без видимого результата. В связи с этим вновь актуально звучит 11-й тезис Маркса о Фейербахе. Философия уходит от выполнения своего онтологического долга, увлекаясь теоретизированием, где её поджидают опасности пустого схоластического умствования, где угасает живой дух познания, замененный субъективным плетением понятийных кружев. Одним из проявлений недолжного ухода, в частности, является распространившаяся практика написания философских диссертаций не по проблемам, а по персоналиям. А это есть не что иное, как паразитирование на традиции, если, конечно, в дальнейшем исследователь не работает с реальной и актуальной проблематикой.
11-й тезис Маркса о Фейербахе требует определенной модификации. Было бы пустой догматикой ссылаться на него в настоящее время в авторском, изначальном виде в силу его чрезвычайной лаконичности, ведущей и к ненужным возражениям, и к разночтениям. Таковое небрежное возражение, в частности, выдвинул Хайдеггер: "11-й тезис Маркса о Фейербахе? Сегодня одно лишь действие без первоначального истолкования мира не изменит положения в этом мире" [1, с. 147]. От Маркса, говоря по существу, просто отмахиваются, вульгаризируя его позицию на манер немыслящего обывателя.