Онтология субъекта исторического действия: парадигмальная исчерпанность прошлого и вариации будущего
Гижа Андрей Владимирович
Аннотации
Рассматривается проблема формирования онтологии человеческого мира, имеющая исторически-парадигмальный характер. Для этого предварительно уточняется структура философского дискурса, имеющего тройственную форму реализации. Отмечается заметное расхождение достигнутой конкретности философской мысли и её практической востребованности в обществе. Это, в свою очередь, ведёт к неизбежной односторонности и неполноте как самой мысли, так и общественной практики, когда развитие обществ определяется нарастанием доминирующей матрично-парадигмальной агрессивности и общей лжи. Это именно та форма онтологической тьмы, которая сгущается перед историческим освобождением, перед рассветом. Методология исследования базируется на диалектическом требовании проведения аналитически выверенной конкретизации мысли с её одновременной самокритикой и выявлением основания. Автор утверждает содержательную исчерпанность существующей парадигмальной основы историко-цивилизационного движения, носящей естественно-природный характер. Выход в гуманистически осмысленное будущее возможен её сменой на парадигму собственно человеческого бытия, понятого в контексте разумной практики. Вне предметной приложимости своих теоретизаций философия не может считать свое дело выполненным, но в настоящее время оно даже не поставлено проблемным образом
Ключевые слова: матрица, парадигма, исторический субъект, онтология, прошлое, будущее, ложность, философский дискурс, основной вопрос философии, современность онтология философский мысль
УДК:
930.1:111.1:101.2
DOI:
10.25136/2409-8728.2017.7.19759
Дата направления в редакцию:
16-07-2016
Дата рецензирования:
16-07-2016
Дата публикации:
19-07-2017
Abstract.
This article examines the formation of ontology of human world, which carries a historical-paradigmatic character. The structure of philosophical discourse that has a triadic form of realization was previously specified. The author indicates a noticeable discrepancy between the achieved concretion of a philosophical thought and its practical demand in society. This, in turn, leads to an inevitable one-sidedness and deficiency of the thought itself alongside the social practice, when development of societies is defined by the increscent dominant matrix-paradigmatic aggressiveness and general deception. This is namely the form of ontological obscurity, which intensifies prior to the historical liberation or dawn. The author asserts the semantic exhaustiveness of the existing paradigmatic foundation of historical-civilizational movement, which carries a natural character. Exit into the humanistically sensible future is possible by the virtue of shifting towards the paradigm of human existence, which is intelligible in the context of rational practice. Outside the subject application of its theorizations, philosophy cannot consider its action accomplished, but currently it is not even on the agenda.
Keywords:
philosophical discourse, falsity, future, past, ontology, historical subject, paradigm, matrix, fundamental question of philosophy, modernity
Рассмотрение онтологических, т.е. определяюще сущностных особенностей человеческого бытия, предполагает обращение и к мышлению, и к историчности субъекта как форме его подлинности. Проблемы собственно познавательного плана, раскрывающие рациональность в её стихии, не могут быть самодостаточными, т.к. истинностность их раскрытия определяется исключительно практической стороной деятельности. Вне практики, имеющей не только внешний, предметный аспект, но и обязательное внутреннее, морально-духовное содержание и направленность, философская теоретизация легко вырождается в ненужное умствование. С другой стороны, и сама практика, не прошедшая через просветляющее действие взвешенного мышления, становится не более чем мещанским бытопроживанием.
Вопросы философского дискурса могут иметь троякий вид. Первое, это вопросы без однозначного ответа, "вечные вопросы" о смысле, ничто, бытии, первичности, человеке как таковом. Методология логического позитивизма рекомендует их избегать как неверно поставленные и в целом неосмысленные. Но они выражают содержательность самого общего плана, которая должна быть включена в практику любых концептуальных рассуждений и констатаций как необходимые граничные условия, обеспечивающие саму возможность конкретности и продуктивности мысли. Одновременно "вечные вопросы" трактуются либо вообще как "основной вопрос философии", либо просто ставятся в виде базового логического затруднения, как сверхметафизическая апорийность. В последнем случае озадачивающий субъект ответ вообще не предполагает, выражая тем самым ситуацию предельного удивления.
Второй круг составляют риторические вопросы о добре и зле, истинном и ложном, насущном и второстепенном, возвышенном и низменном. Это область религиозно-мифологических, а в новое время - идеологических решений относительно выбора легитимного и ведущего типа социально и личностно ориентированных поступков и утверждений. Здесь мы встречаемся с мировоззренческой проблематикой, реализующей некие протокольные, т.е. изначальные факты, образующие канонический мир достоверно сущего. Кстати сказать, в новейшее время, включающее текущую современность, можно говорить о существовании размытой, остаточной идеологичности, диффузно пронизывающей общественное и личное сознание вне отчетливой рефлексии над своими основаниями. Указанный круг отличается не только достижением состояния убежденной принципиальности реализующего его субъекта, но также догматичностью, внутренней слепотой, фанатизмом и непродуманностью бытового сознания, вполне распространяющегося на философствующего индивида.
Третий вид вопросов отличается от предыдущих тем, что это не вопросы как таковые, а развернутая и актуализированная специфика мыслительной деятельности, реализованная в виде стилистически и терминологически выработанной текстуальной оформленности. Она демонстрирует уровень осознанности субъекта мысли и полностью выражает степень достигнутого понимания сущего. Это, таким образом, область снятых и только подразумеваемых вопросов, в которой они экспонируются как вопрошания, перетекающие в состояние ответности. Она, в свою очередь, распадается на два малосвязанных, но близких по форме уровней. Один несет всегда абстрактное и механическое, формализованное и ограниченное понимание. Оно схоластично, субъективно, несправедливо и произвольно. Другой держит практику истинностных суждений, т.е. конкретных, связных, развивающихся, обоснованных и самопроверяемых содержательностей. По внешней текстуальной данности эти типы могут не просто совпадать, а даже менять искомый уровень в зависимости от выстраиваемого диалога. Абстрактное и механическое определяет развиваемую машинерию дискурса, субъект которого не мыслит, а бездумно штампует суждения, соединяя их в предложения, абзацы и тексты, где всё содержание вертится в непроявленных сущностях, в таких терминологических конструкциях, авторы которых не озаботились их предметным наполнением. Здесь широкое поле для понятийно-семантических злоупотреблений и бессовестных манипуляций, суггестий и символических трансформаций.
Мы должны представлять эту структурированность философских вопросов, чтобы уметь направлять собственную разъясняющую работу по правильному понятийному выставлению и выявлению сущего в направлении достижения его истинностных параметров.
Кстати, относительно самого выражения "философский дискурс", столь широко и некритически распространившегося в литературе как выражающего вообще философскую концептуальность, следует заметить заключенную в нем скрытую подмену. Дискурсивные практики суть не вообще типы мышления, а социально детерминированные способы мышления с предписанной механикой своей реализации и стандартным набором заданных толкований. Дискуссия составляет важнейший элемент в системе выстроенных основных интенций общественного сознания, взятой в проекции к единичному индивиду таким образом, что последний воображает свои мысли и мнения не только принадлежащими именно ему как автономной и суверенной личности, но еще и подаёт их с тотальной претензией исключительной ценности. Дискурсивный субъект находится в априорно установленном поле истинностных формулировок и пониманий. Ведь если не говорить истину и правду, тогда зачем вообще речь? То, что до истины еще требуется дойти непростым путем и то не факт, что встреча состоится, не приходит ему в голову. Такая смешная инфантильность взрослого субъекта во многом, если не полностью, образует повседневную форму квазимышления, здравый смысл "человека с улицы".
Непосредственный опыт социальных и личностных взаимодействий отчасти нивелирует незатейливую простоту и ошибочность обывательских рассуждений. Но в тех случаях, когда индивид делает попытку осознания характера и механизмов деятельности в общих масштабах - а в условиях осознанного регулирования общественных отношений это приходится делать обязательно - он попадает в капкан индуцированной и предзаданной ментальности. Здесь опыт повседневного существования дает ошибочные советы, а выявить ошибку, не предположив её волевым, т.е. необусловленным, т.е. необязательным образом, невозможно. Историческая же практика, которая могла бы научить должной интуиции, не в состоянии его затронуть в силу несоразмерности масштабов восприятия и собственно исторических ситуаций. Последние, ясное дело, не схватываются апперцепцией субъекта, поставляющей материал для внутреннего опыта.
Казалось бы, раз о предположении ошибки уже сказано, то почему не сделать его? Однако так представляется только в формально-логическом отношении, реально же все осложняется необозримостью возможных проверочных сомнений, когда нет понятия о том, где надо сомневаться, а где - повременить с этим.
Всякая дискурсивность как часть социального механизма надломлена неподлинностью, не отвечает требованиям к объективному познанию, истинностному мышлению. Она приспособительна и оправдывающе-апологетична, склонна к механическому продуцированию бесконечных маловразумительных имитационных текстов, выглядящих совсем как "настоящие размышления о сущем".
Термин "философская дискурсия" должен употребляться осознанно, с пониманием его ограничений. В частности, упомянутая методология логического позитивизма является образцом формального и пристрастного дискурса. Измышления, например, К. Поппера по врагам открытого общества либо по низведению диалектики - суть чистая дискурсивная буржуазно-апологетическая практика, но никак не высокая метафизика.
Мы хотим и должны поставить предельный вопрос о человеке в противовес прежним вопросам о бытии и сущем, тема которых, как видим, постоянно соскальзывает в забвение. Вместе с тем, если мы именно так хотим действовать - разобрать сначала тему человека, а лишь потом - все прочие, то окажемся в состоянии не только дискурсии, т.е. только некоего абстрактного основоположения, но в её худшей форме схоластического столоверчения. Из указанных нами типов философского дискурса это третий вариант в его негативном исполнении. Разумеется, методология должной теоретичности высшего, философского уровня требует внимания сразу ко всему существенному, без выделения, как принято в дискурсивных практиках, одного исходного тематического пункта как единственно существенного. Нельзя, например, сказать, имея в виду философский подход: рассмотрим вопрос о бытии, и после этого начать рассуждать именно о бытии. Хотя этого требует формальная логика и, как кажется, конкретность суждений, но отталкиваясь и держась исключительно в пределах заявленной единичной определенности, мы тотчас попадаем в круг именно формалистики и псевдоученой риторики, казуистики и смысловой пустоты.
Темы познания и трактовки человека, бытия, мышления, истины, смысла и т.д. требуют своего одновременного удержания в фокусе собирающей мысли. Высказываясь по одному, как кажется, направлению, мы обязаны правильно выставить трактовку всех остальных. Примером подобного исследования, обнаруживающего в "ином" "это", а в "этом" - "иное", а конкретнее - в мышлении - временные характеристики, служит работа автора [3].
Мы должны говорить и размышлять не о бытии вообще, а о бытии человека, а необходимая общность такого рассуждения достигается как раз преодолением текущих ограниченных исторических рамок существования отдельного индивида.
Бытие человека давно движется в исторических формах существования социальности, что подразумевает принципиальную раскрытость этого бытия. Готовность трансценденции не ведет к её обязательной актуализации, она только возможна как шанс для продвижения в будущее. Высокие смыслы уже приуготовлены работой культуросозидающего логоса, и они бесстрастно ждут субъекта действительного, т.е. подлинно человеческого действия. Оно может не состояться в полном соответствии с индетерминистичностью человеческого духа, что будет означать в масштабах мироздания только частный сбой его эволюционных усилий.
Задача человека, как в личностном, так и в общественно-политическом планах заключается ныне в действенном опредмечивании тех духовных высот и глубоких пониманий, которые пока что остаются под гнетом мирового мещанского равнодушия и корыстных интересов в состоянии только мыслимого бытия. В отношении таких ожидающих смыслов возможна параллель с материальным благополучием, доступным всем жителям планеты уже на современном уровне развития науки и техники, но недостижимым в реальности как раз из-за недостатка доброй воли мирового сообщества изменить доминирующее социально-политической устройство на условиях утверждения парадигмы справедливого развития. Последнее основывается не на частнособственнической конкуренции работников и производителей в целом, а на совместном творческом труде сущностно свободных субъектов, имеющем своей целью исключительно единство аспектов самореализации, общественных интересов и нормальных человеческих потребностей. Безусловно, что в этой парадигме нет места эксплуатации человека, под каким бы то ни было предлогом, нет места вороватой самовластной элите и в ней, напротив, надежно присутствуют работающие формы самокоррекции по устранению неизбежных ошибок в управлении.