Можно согласиться, что “экономика -- это хаотический, самоорганизующийся процесс, который лишь приближенно демонстрирует упорядоченность” [7, с. 86]. Если это “хаотический, самоорганизующийся процесс”, то он неминуемо приходит в состояние турбулентности, которое можно определить как процесс рождения упорядоченности из хаоса (хаос я понимаю как “онтологическую неопределенность”).
Турбулентный процесс -- это когда в результате увеличения динамики эндогенных и экзогенных процессов, определяющих особенности функционирования системы, в ней спонтанно возникают многочисленные нелинейные возмущения, усиливающие неустойчивость системы, из-за чего она входит в бифуркационное состояние. Турбулентные процессы возможно интерпретировать как спонтанное возникновение процессов, формирующих новые пространственно-временные структуры в открытых нестационарных системах, которыми являются экономические системы (например, “внезапное” банкротство банков как следствие непредвиденной паники среди вкладчиков, падение цен на фондовых биржах и т.п.). Для турбулентности характерно стремительное наращивание проблем, превышающее возможности их понимания и принятия решений относительно удержания системы в заданных параметрах.
Кризис -- это состояние бифуркации, к которому экономика приходит через турбулентные процессы и в котором система готова перейти из одной системной определенности в неизвестные другие. Концом процесса бифуркации является объективизация выбора конкретной системной определенности. Причем такая объективизация может осуществляться эволюционным путем или волевым выбором. К чему приведет эволюционный путь, мы не можем знать, но можем надеяться, что природа не ошибется. Что же касается волевой объективизации, то хотя она находится под воздействием фундаментальной (онтологической) неопределенности, но формируется на основе исторического опыта, научных знаний и представлений о будущем.
Проблеме неопределенности экономических процессов посвящены многочисленные исследования -- в первую очередь, Дж.М. Кейнса, Л. Мизеса, Ф. Хайека, Ф. Найта, Д. Норта и других. Что касается проблемы, рассматриваемой в данной статье, то отмечу интересную работу Ю. Ольсевича “Фундаментальная неопределенность рынка и концепция современного кризиса” [8].
Ю. Ольсевич, рассматривая природу кризиса, вводит понятие “фундаментальная неопределенность рынка”, под которым понимает “такое состояние знаний о рыночно-капиталистической системе, которая не позволяет сделать конкретный вывод, способна ли эта система на принципах саморегулирования обеспечить долговременный постоянный бескризисный рост, который допускает циклические колебания темпов роста” [8, с. 5]. Что касается “роста”, то капитализм в течение своего существования обеспечил колоссальный прогресс производительных сил и качества жизни при “циклических колебаниях темпов роста”, что и является конкретным выводом. Потому это не является “фундаментальной неопределенностью рынка”.
Далее Ю. Ольсевич уточняет это понятие как “отсутствие научно обоснованного ответа на вопрос: способна ли реально существующая рыночная система на принципах саморегулирования избежать глубоких и долговременных депрессий и обеспечить относительно стабильный (с “пологими” циклами) рост и высокую занятость” [8, с. 10]. На этот вопрос ответил Дж.М. Кейнс -- не способна, потому нуждается во вмешательстве государства, так сказать, во внешнем дополнении. Но это вмешательство также не дает долговременного позитивного результата, а потому ответ однозначен.
Замечу, что “чистого” саморегулирования социально-экономических систем, как и “чистой” рыночной экономики, не существует, поскольку ее субъектами являются люди, которые руководствуются определенными субъективными представлениями и пытаются их воплотить. Поэтому рынок всегда функционировал в режиме ограниченной самоорганизации и саморегулирования. Следовательно, в данном контексте неопределенности как таковой нет, а потому понятие “фундаментальная неопределенность рынка” в трактовке автора не совсем корректно.
По моему мнению, если говорить о фундаментальной неопределенности рынка, то необходимо исходить из того, что: во-первых, онтологическое содержание рынка нам до конца не известно и не может быть известно ввиду того, что он является продуктом нашего бытия; во-вторых, если мы принимаем позицию Ф. Хайека, что рынок как расширенный порядок сложился спонтанно [9, с. 15], то мы должны признать, что он также может спонтанно порождать недетерминированные структурные изменения в экономических и социальных отношениях, которые периодически нарушают существующие параметры институцио- нализированой деятельности и вводят систему в турбулентное состояние, что и вызывает кризис. Кризис -- это состояние экономической “погоды”, которую мы можем предусмотреть только при появлении признаков турбулентности, то есть когда кризис начинается, потому мы не можем его предотвратить, но можем определенным образом его отложить во времени, подготовиться к нему с целью минимизации потерь (по аналогии с подготовкой к стихийному бедствию, но не с предотвращением его). Кризис -- это проявление неопределенности нашего бытия в нашей деятельности. Это объективная фундаментальная реальность.
Иначе говоря, над человеком довлеет “проклятие неопределенности”, но человек всегда вынужден принимать решение в условиях неопределенности (в том числе и фундаментальной). А любое решение является волевым (нормативным) актом, снимающим проблему неопределенности. Другого пути снятия неопределенности не существует. Будут ли эти решения рациональны с онтологических позиций, определить невозможно, поскольку они будут реализованы в будущем. Мы не можем знать будущего, наши знания сформированы на опыте прошлого. Об особенностях будущего мы можем говорить с определенной вероятностью, и чем дальше оно отстоит от нас, тем меньше вероятность того, что наши представления о нем исполнятся. Поэтому чем больше неопределенность, тем больше вариантов возможных решений актуальной проблемы необходимо предлагать, определять экспертным путем вероятность последствий каждого из них и принимать конкретное решение.
В таком контексте хочу обратить внимание на справедливое замечание Д. Норта: “Хотя неопределенность, которая пронизывает наше существование, может быть уменьшена при помощи наложенных нами структур, полностью устранить ее невозможно. Накладываемые нами ограничения сами имеют неясные последствия, что отображает как наше несовершенное понимание окружающей действительности, так и равно несовершенную природу формальных правил и неформальных механизмов, которые мы используем для внедрения этих ограничений” [10, с. 14].
Если экономика -- отражение человеческих страстей, то возникает вопрос: возможно ли руководить экономикой через управление ими и обеспечить долговременное (а лучше -- вечное) экономическое процветание и социальную гармонию? Кампанелла, Фурье, Оуэн, Маркс, Ленин и другие мечтали об этом и даже экспериментировали, но из этого ничего не вышло. Понятно, что чем больше свободы в обществе, тем шире палитра страстей, тем более непредсказуемым является общество. “Счастливая, упорядоченная жизнь” может быть обеспечена диктатурой, но она будет бедной. Такой стране не хватает мотиваций к эффективному труду, к инновациям. Поэтому в таком обществе рано или поздно наступает кризис, предопределенный доминантой человеческой природы -- стремлением к личной свободе. Свобода и индивидуализм периодически разрушают любые институциональные структуры, которые существуют в любой стране, и выстраивают другие.
Л. Мизес заметил: “Праздное занятие -- рассуждать, как должен быть устроен мир и почему он не таков, каким должен быть, а повинуется неумолимым законам реального мироздания” [11, с. 186]. Но проблема заключается в том, что люди по своей сути не только “рассуждают”, они свои идеи пытаются воплотить. К тому же, в силу фундаментальной неопределенности “мироздания” (а не только рынка) и разного толкования сущностных законов общественной жизни, “воплощение” не всегда вписывается в ее естественную гармонию.
Есть разные подходы к регулированию экономической деятельности людей (неоклассические, неолиберальные, неокейнсианские, бихевиористические и др.), и у каждого из этих подходов -- “своя правда”. Люди пытаются моделировать и прогнозировать экономические и социальные процессы и втиснуть их в “прокрустово ложе” своих взглядов и идеологий. экономический кризис неопределенность человеческий интенция
Что касается прогнозирования, то фактически в большинстве случаев оно носит нормативный характер и в сущности показывает, что бы мы хотели видеть в будущем. Это вытекает из того, что содержание и развитие экономической науки через ее выводы тесно связаны с интересами и идеологиями, утвердившимися в обществе. Еще Гегель говорил, что наши представления правят миром. И не важно, подтверждена теория эмпирическими данными или нет, она все равно будет принята или отброшена в зависимости от того, как она отвечает интересам господствующих групп. При таких условиях критерием истинности теории становится ее соответствие не фактам, а интересам и идеологии, господствующим в обществе. Более того, на выводы теории всегда влияют политические убеждения ее авторов. Поэтому в контексте сказанного любая экономическая теория (модель, прогноз) всегда является неопределенной с позиций истины, которая у каждого своя. Кстати, книга П. Кругмана подтверждает эти выводы, поскольку ей присуща полемика не только экономического, но и политического характера, и замечу, не всегда корректная по отношению к коллегам-оппонентам.
В целом разделяя позицию Д. Норта относительно взаимосвязи институций и экономического развития, я бы хотел обратить внимание на один его тезис: “Если мы постоянно заняты созданием нового, небывалого прежде мира (курсив мой. -- В.Ф.О.), то насколько хороша для его описания окажется наша старая теория, сделанная нами на основе накопленного опыта?” [10, с. 27]. Меня интересует первая часть вопроса, а именно “созданием нового, небывалого прежде мира”, поскольку, в сущности, это является основой институциональной теории. У меня возникает вопрос: может ли человек творить “новый мир”, “новый экономический порядок”, и будет ли этот новый мир эффективным и длительным; способен ли он решить человеческие проблемы, и не создаст ли он новых? Я склонен к мысли, что любые человеческие конструкции не совершенны. Но и это не главное. Главное, что у каждого есть свое видение (модель) “нового, небывалого прежде мира”, каждый ее отстаивает, а потому борьба мировоззрений (в том числе и экономических) была и будет всегда. Борьба идей возмущает общество, что тоже является одной из важных причин кризисов.
Новый институционализм, новый прагматизм, новый бихевиоризм и другие теории регуляции социально-экономической жизни общества объединяет одно -- усиление государственного вмешательства (управления, регулирования и пр.) в экономику. Например, Р. Капелюшников замечает, что апологеты поведенческой экономики “не стали замыкаться в рамках позитивного анализа, достаточно быстро приступили к разработке нормативных рекомендаций, которые адресованы государству (в частности, и другим значительным “игрокам” -- таким, как корпорации или политические партии). Нормативная программа, выросшая из идей поведенческой экономики, имеет название “нового” патернализма. Она значительно раздвинула пределы допустимого государственного вмешательства в экономическую и шире -- частную жизнь людей в сравнении с тем, что была готова санкционировать традиционная неоклассическая экономика благосостояния” [12, с. 67]. В этом контексте автор вспоминает книгу ведущих бихевиористов Р. Талера и К. Санштейна “Подталкивание: как улучшить решения, которые касаются здоровья, достатка и счастья”. Ключевое понятие их концепции вынесено в название книги -- “подталкивание” (nudge). Иначе говоря, речь идет о “подталкивании” реальных экономических агентов к “рациональному” поведению. И далее Р. Капелюшников резонно замечает, что в этом понимании никакого разрыва упомянутой концепции с представлениями о рациональности у неоклассики и поведенческой экономики не происходит; напротив, она призывает максимально последовательно реализовывать их на практике. Автор, ссылаясь на Т. Леонарда, точку зрения которого я тоже поддерживаю, отмечает: “Ирония заключается в том, что, атакуя Homo oeconomicus как ошибочное толкование процесса выбора, патернализм предлагает его как образец, к которому надлежит стремиться людям. Или точнее -- как образец того, какими бы хотели видеть людей сами патерналисты” [12, с. 84]. Добавлю -- коммунисты, социалисты, институционалисты, прагматисты и другие “творцы человеческого счастья”. Человечество все время ищет поводырей, которые бы наставили их на истинный путь. Но, как заметил Ф. Бэкон, те, которые ведут людей, сами совращаются с пути и увеличивают количество блужданий и блуждающих.
В сущности, мы не знаем, как работает рыночная экономика в чистом виде. Ее просто никогда не было и не будет. Ею всегда кто-то руководил, а именно -- государство или похожие на него институции. Поэтому отрицать влияние государства на экономику бессмысленно, а исключать его из этой сферы -- напрасное занятие. Необходимо, чтобы его влияние отражало интересы общества, а потому государство должно направляться обществом, а не наоборот. Но до этого общество должно “созреть”, как это произошло, скажем, в Швеции. Что касается “оптимизации” участия государства в экономике страны, то каких-то критериев этого быть не может -- все зависит от, так сказать, “институциональной истории” конкретной страны.
Что касается Украины, то состояние национальной экономики и жизни ее населения отображено в многочисленных публикациях, поэтому повторяться нет смысла. Ясно одно: мы живем не в кризисе, мы находимся в социальной и экономической прострации, мы влачим жалкое существование в посткризисном состоянии. Понятно, почему мы в нем очутились, и, в сущности, знаем, как можно из него выбраться. Но почему не выбираемся, это загадка как для мирового сообщества, так и, в известной мере, для нас.
По моему мнению, нам не хватает решительности, пассионарности (Л. Гумилёв). Мы люди, которым удобнее жить под крылом государства. Мы, как подтверждают многочисленные социологические исследования, склонны к патернализму. За сотни лет имперской власти мы отвыкли быть ответственными за свои поступки и свою судьбу. Люди годами ожидают, пока государство для них построит мостик или кладку через реку, уберет мусор с улицы, отремонтирует небольшую школу или клуб. Так соберитесь вместе и сделайте это для себя. Нет! Потому что не доверяем друг другу, государству, никому, не верим даже в собственные силы и возможности. Недоверие и подозрение заполонили наши сердца.
Известно, что в условиях сильного стресса (катастрофы и т.п.) 10--15% людей знают, как выжить. Кризис -- это тоже сильный стресс для людей, и именно 10--15% из них знают, что делать, и выживают. Именно они и составляют ядро нации, которое показывает ей путь к выходу. Есть ли у нас такие люди в достаточном количестве? К сожалению, нет. Почему? Все предыдущие эпохи уничтожали их, и не только в физическом понимании, но и в социально-нравственном. И сегодня они не развиваются, а притесняются, поскольку национальная экономика и общество еще и до сих пор находятся под непомерным давлением государства, хотя есть надежда на конструктивные изменения. Необходимо четко понимать, что главным дефицитом в стране являются не деньги, а социальный капитал, современные люди, над которыми не тяготеют оковы прошлого, которые способны к самоидентификации как украинцы, как европейцы.