Ожидания, ценности и ментальные «разрывы» в политической культуре российской либеральной интеллигенции в начале XX века
Ю.В. Смирнова, Е.А. Токарева
В статье ведется речь о необходимости изучения такого явления в общественных настроениях Российской империи начала XX века, как несовпадение существующих политических ожиданий с новыми ценностями, которые входили в повседневную жизнь общества вместе с парламентаризмом. Эклектичность политической культуры этого периода, смешение различных ее пластов отразились в сознании российской либеральной интеллигенции. Эти ментальные «разрывы» во многом определяли степень гражданского противостояния задолго до 1917 года.
Ключевые слова: ожидания; ценности и ментальные «разрывы»; политическая культура общества; российская либеральная интеллигенция.
Yu.V. Smirnova, E.A. Tokareva
Expectations, Values and Mental “Gaps” in the Political Culture of the Russian Liberal Intelligentsia in the Early Twentieth Century
The topic of the article is the necessity to study such a phenomenon in the public moods of the Russian Empire of the early twentieth century as the discrepancy between the existing political expectations and the new values that began to be part of the everyday life of society together with a parliamentary system. The eclectic nature of the political culture of this period, the blending of its various strata, were reflected in the minds of the Russian liberal intelligentsia. These “mental breaks” largely determined the degree of civil conflict long before 1917.
Keywords: expectations; values and “mental breaks”; the political culture of a society; the Russian liberal intelligentsia.
Начало XX века в истории Российской империи было отмечено массовыми протестами в среде студенческой, рабочей и крестьянской общественности, волнениями в армии и на флоте, связанными с унизительным поражением в Русско-японской войне. Все это резко контрастировало с преступным равнодушием верховной власти к происходящему, а между тем здравомыслящая и образованная часть общества все больше переживала за судьбу страны, ее будущее.
Ускоренная модернизация отечественной экономики, постепенное проникновение элементов гражданского общества, неуклонное распространение либеральных идей -- эти факторы выдвинули на передовые позиции малую часть населения огромной империи из числа отечественной интеллигенции, которая, наиболее чутко и остро осознавая и осмысливая несоответствие интересов развития страны отживающему свой век самодержавию, перешла к открытой общественно-политической конфронтации.
Для простоты понимания проблемы позволим себе не вторгаться в теоретический спор о содержании категории «интеллигенция» и определим ее в узком смысле слова как категорию политическую. В таком понимании это не столько образованная часть населения, сколько оппозиционная правительству часть населения, которая аккумулировала представления о необходимости перемен и генерировала новые представления о будущем устройстве страны. Степень оппозиционности политической интеллигенции и ее готовности к открытой конфронтации, кстати, впоследствии нашла отражение в появившихся терминах: рабочая или крестьянская интеллигенция, буржуазная или дворянская, революционно-демократическая или либеральная. политический парламентаризм эклектичность
И если в XIX веке духовной оппозицией самодержавной власти выступала дворянская интеллигенция, то на рубеже XIX-XX веков главный вектор общественного развития стала определять либеральная интеллигенция.
Очевидно, что «этот период истории России... для отечественной интеллигенции стал временем интенсивного духовного и интеллектуального поиска возможных путей развития Отечества, что нашло воплощение в создании различных общественных проектов, направленных на разработку моделей культурного, политического и экономического преобразования российского общества» [11: с. 16].
Так политическое сознание российской либеральной интеллигенции начала XX века не только включалось в существующее поле общественной жизни представлениями, основанными на традициях, взглядах, идеях и чувствах, соответствующих конкретному историческому времени и обществу, но и отражало новые политические ожидания и установки. Конечно, речь идет о политических ценностях.
Ценность -- категория, являющаяся в некоторых методологических концепциях основанием для выбора фактов в процессе исторического исследования [17: с. 528-530]. Ряд исследователей апробировали принцип оценки историко-политических сюжетов дореволюционной и советской России с позиций определенных ценностей, на которые в качестве идеалов и норм ориентировалась в своем мышлении и деятельности такая общественная группа, как отечественная интеллигенция [8; 11; 18].
Подчеркнем, что нравственно-оценочные характеристики политической культуры формируются настроениями, чувствами, традициями и идеалами, существовавшими в сознании ее представителей. Поэтому ценности в политической культуре играют главную роль: они являются элементом политической традиции и главной траекторией развития политической мысли.
Если говорить о политико-культурном генотипе, сложившемся в императорской России, определяющем взаимоотношения индивида, государства и общества, то его исследователи чаще всего характеризуют как авторитарно-коллективистский с подданнической политической ориентацией.
Не вызывает сомнения, что российская политическая культура исторически базировалась на принципах этатизма, завышенных ожиданий от власти и одновременно претензий к ней, и, как следствие этого, мифологизация и персонализация власти стали нормой политических представлений. Бессилие общества и всесилие государства неоднократно отмечали в своих выступлениях лидеры либерально-демократических партий.
Внутреннюю противоречивость российской политической культуры начала XX века, ее прерывность, двойственность точнее всего определил
Н.А. Бердяев: «только в России тезис оборачивается антитезисом, рабство рождается из свободы, крайний национализм из сверхнационализма. В этой душе -- симбиоз анархизма и этатизма, готовности отдать жизнь за свободу и неслыханного сервилизма, шовинизма, интернационализма, гуманизма и жестокости, аскетизма, “ангельской святости” и одновременно “зверской низости”» [1: с. 16]. ^временные исследователи также отмечают разнородность и фрагментарность политической культуры России начала XX века, которая отчасти сохраняется и сегодня. Многообразность, пестрота политических установок охватывает политико-культурные ценности -- от западнических до почвеннических, от патриархально-консервативных до радикальных, от государственнических до анархических.
Яркой характеристикой политической культуры России начала ХХ века выступает наивный монархизм: население легко мирилось с принуждением, мелочной регламентацией, негативно принимало перемены; наиболее стабильный режим власти обеспечивала монархия, она же выступала гарантом внутренней и внешней безопасности. Современные специалисты, правда, отмечают, что наивный монархизм был на самом деле глубоко анархичным и поверхностным. Ведь Россия относительно легко пришла к политическому хаосу.
И здесь стоит обратиться к проблеме сакральности и харизматичности верховной власти, которые занимали особое место в российской политической культуре. Верховная власть была проста и очевидна, управительная власть, данная от верховной, была всегда виновата во всех бедах. Политическая жизнь в России эмоционально чаще всего воспринималась в оценках самодержца, политические права -- как долг перед государством и обществом. Даже патриотизм в политическом сознании носил не националистическую направленность, а государственническую. Часто лояльность к власти рассматривалась как проявление патриотического долга.
Превосходство государства над законом -- еще одна черта политического сознания российского общества. Отсюда оправдание правового нигилизма и произвола и одновременно азиатская рабская покорность. Очевидно, что в России того времени бесспорными политическими ценностями признавались жертвенность, коллективизм, социальная справедливость, равенство (а не демократия или свобода, как в европейских странах), правда (а не истина). Свобода трактовалась, скорее, как воля. Ключевое понятие европейской ментальности «свобода» на русской почве не получило своего оформления. Основу российской государственности составляли жертвенность и особая мобилизационность.
Природа политической культуры Российской империи начала XX века в целом отрицала европейское понимание консенсуса: демократия, борьба политических партий, выборы в органы представительной власти, парламентаризм -- всё это было чуждым. Разные точки зрения, их борьба воспринимались как временное, ненужное явление: есть одна Правда, политика обязана ей служить. В русской консенсуальной политической культуре того времени принципиально не решался конфликт двух или более сторон: все, кроме одной из конфликтующих сторон, уничтожались или конфликт загонялся внутрь. Оставалась одна, «правильная», сторона -- это и был консенсус.
Вместе с тем на рубеже XIX-XX веков эклектичная политико-культурная палитра дополнилась новыми красками. Отметим наиболее значимые из них.
Так, ускоренная модернизация страны, как локомотив, тащила за собой либерализацию и демократизацию политико-культурного пространства. А неравномерность развития российского общества, его сословность, усиление контроля за жизнью общества со стороны государства не позволяли в полной мере утверждаться основам гражданского общества. В то же время ценности общинного сознания были подорваны маргинальными городскими слоями. На историческую арену выходили массовые социальные движения «низов», которые все чаще играли заметную роль в общественной жизни страны. Невиданная доныне социальная нестабильность дополнялась появлением новых программ, партий, лидеров. Даже либералы разворачивали антиправительственные кампании. Это было проявлением растущего демократизма, который грозил перерасти в бунт [4; 10; 12-14].
Социально-политические последствия Русско-японской войны и первых революционных потрясений серьезно трансформировали российскую политическую культуру. Идея насилия была востребована массами как понятие, ведущее к обретению справедливости, правды. Радикальная политическая культура вошла в теоретическое и практическое поле. «В русском обществе пошатнулось, ослабло нравственное понимание взаимной ответственности сословий, чувство солидарности. Каждая группа населения хотела решать свои проблемы за счет других. Когда террор не осуждается одними, погромы приветствуются другими, усадьбы жгут третьи, мирные манифестации расстреливают четвертые, -- тогда вывод прост: такое общество глубоко больно сверху донизу. Оно или исцелится, или обречено на гибель» [5: с. 206]. Статистика свидетельствует, что только за год -- с октября 1905 года -- было убито и ранено 3611 государственных чиновников. За 1906-1908 годы совершено: покушений -- 26 268; убито должностных и частных лиц -- 6 091; ранено -- более 6 000; ограблено -- более 5 000 человек. Жертвами терактов, организованных только партией социалистов-революционеров за 10 лет (с 1901 по 1911 годы), стали 2 министра, 33 генерал-губернатора, губернатора и вице-губернатора, 16 градоначальников, начальников окружных отделений, полицмейстеров, прокуроров и их помощников, начальников сыскных отделений, 7 генералов и адмиралов, 15 полковников, 8 присяжных поверенных, 26 агентов полиции.
Кроме того, стремительными темпами усиливалась десакрализация монархической власти. Монархический дух хирел, а между тем именно он отождествлял в политическом сознании образ власти. В поисках народной поддержки царствующий дом Романовых пытался уменьшить пропасть между императором и подданными, однако эти попытки к 1913 году лишь довершили начавшийся процесс. Автор вышедшей к 300-летию царствующего дома Романовых официальной популярной биографии «Царствование Государя Императора Николая Александровича», профессор генерал-майор А.Г Ельчанинов представил императора в образе неутомимого труженика, смиренного христианина и богомольца, а А.И. Гучков, констатируя, что «никогда авторитет правительственной власти не падал так низко», пришел в то же время к следующему выводу: «Историческая драма, которую мы переживаем, заключается в том, что мы вынуждены отстаивать монархию против монарха, церковь против церковной иерархии, армию против ее вождей, авторитет правительственной власти -- против носителей этой власти» [15: с. 80].
Резко повысился уровень социальных ожиданий и требований к власти. Крестьяне требовали землю и вовсе не потому, что мечтали разбогатеть, получив прирезку от помещичьих угодий, а из чувства восстановления справедливости, попранной крепостным правом, лишившим крестьян собственности в пользу дворян.
Рабочие желали достойных условий труда и уменьшения разрыва между своей заработной платой и доходом владельца предприятия, требуя рабочего контроля над предприятиями.
Земская интеллигенция желала превращения России в действительно конституционное демократическое государство, в котором политическая власть формируется в соответствии с волей большинства народа, а не по прихоти «исторической власти» самодержца.
Нерусские народности Империи хотели культурного, языкового и исповедного равноправия с русским народом, финны желали сохранить свою автономию, поляки мечтали ее получить, евреи -- покончить с унизительными ограничениями при выборе места жительства и формы образования [6]. Общее, массовое недовольство своим положением обнаружилось почти во всех слоях населения, именно это обстоятельство позволило быстро сформироваться радикальной политической оппозиции режиму.
В политический процесс быстро вовлекались все новые и новые слои населения. Есть мнение, что европейские либеральные ценности к 1905 году уже прочно укоренились в общественном сознании России, что и подтолкнуло в первую очередь либеральную интеллигенцию к попытке адаптации института представительной парламентской демократии в лице Государственной думы к условиям Российской империи [7]. «Культуре участия» не противоречила идея земств, дискредитации власти, догоняющий вялый характер политических и экономических реформ. Поэтому появившаяся как следствие революционных потрясений Государственная дума в большей степени стала рупором народного гнева, а не опытом российского парламентаризма. Ярким примером этого является наказ крестьян села Никольского Орловского уезда в I Госдуму (июнь 1906 года): «Если депутаты не истребуют от правительства исполнения народной воли, то народ сам найдет средства и силы завоевать свое счастье, но тогда вина, что родина временно впадет в пучину бедствий, ляжет не на народ, а на само слепое правительство и на бессильную думу, взявшую на свою совесть и страх действовать от имени народа» [16: с. 271].